Трава под ногами была скользкой от росы. Сделав неосторожный шаг, едва не поскользнулась, инстинктивно схватившись за косяк двери. Сапоги, ещё не просохшие после вчерашней дороги, плохо цеплялись за мокрую землю. Поправила плащ и по старой, въевшейся привычке подошла к двери дома, постучав трижды — чётко и вежливо. Привычка из другой жизни, где двери всегда были барьером, за которым могло скрываться что угодно.

Из-за двери донёсся смех Рилет — звонкий, беззаботный, нарушающий утреннюю серьёзность труда.

— Кузина, ну ты чего, не у графьёв в гостях, уж! — прокричала она, и я распахнула дверь.

Картина, предстающая передо мной, на секунду выбила из головы все мысли о призраках и мести. Такой неожиданный, тёплый и домашний контраст всему, что виделось последние дни, что просто застыла на пороге.

В главной комнате за грубым деревянным столом сидела Рилет — но не та, что знала я: стремительная, острая, всегда в движении. Она сидела смирно, почти покорно, откинув голову назад. А перед ней, на табурете, стояла маленькая Тина, дочка хозяев. Лицо девочки исказилось от предельной концентрации, розовый язычок касался уголка губ. В её проворных ручках мелькали ярко-синие ленты — дешёвые, но невероятно яркие в этой блёклой обстановке. Она вплетала их в тёмные, вьющиеся волосы Рилет, старательно разделяя непослушные пряди на две части и заплетая толстые, пёстрые косы.

Волосы Рилет, её смуглая кожа, щедро усыпанная золотистыми веснушками — и эти неистово-синие ленты. Контраст был ослепительным. Дикая, уличная, всегда готовая к обороне или нападению Рилет в этот миг казалась ребёнком. Или, что было ещё страннее, женщиной, позволившей себе на минутку быть просто женщиной — не бойцом, не торговцем, не беглянкой.

Айла, хозяйка, двигалась у печи, украдкой поглядывая на это действо. В её усталых, добрых глазах светилось что-то тёплое — то ли ностальгия, то ли простая радость от того, что дочь приносит кому-то счастье таким незамысловатым способом. На столе уже стояли глиняные миски, деревянные ложки, кувшин с чем-то, что пахло парным молоком.

— Заходи, заходи, не стой на пороге, — кивнула мне Айла, помешивая что-то в чугунке. — Мои мужчины уже позавтракали, смели всё под чистую, так что я нам сейчас по-быстрому овсяную кашу и яичницу приготовлю. Накануне как раз фермеры ехали в Стек-он-Тент, так я четыре десятка прикупила. Сами-то мы куриц не держим, только пара поросей до зимы жирком обрастает, да лошади и коровы.

Она неопределённо махнула рукой в сторону двора, словно вся эта «животина» была неким абстрактным понятием, постоянным и само собой разумеющимся фоном их существования.

Я переступила порог, ощущая, как что-то внутри сжимается — не от страха, а от иного чувства. От этой простой, незамысловатой нормальности. От запаха тлеющих в печи дров, парного молока и теста. От вида Рилет с синими лентами в волосах. От тихого, сосредоточенного сопения Тины. Это был мир — настоящий, не придуманный для прикрытия или интриги. Мир, где завтрак — просто завтрак, а не повод для отравления или выведывания секретов.

Присела на лавку, ощущая под собой шершавое, прочное дерево. Рилет, не открывая глаз, удовлетворённо хмыкнула.

— Тина у нас художник, я так считаю. Чувство стиля — врождённое.

Девочка от такого комплимента лишь покраснела и уткнулась в свою работу ещё усерднее.

Айла поставила на стол чугунок с дымящейся овсяной кашей — густой, пахнущей маслом и щепоткой соли. Затем из сковороды на блюдо перевалила пышную, золотистую яичницу. Простая еда. Пища, которая даёт силы, а не впечатляет. Взяла ложку — первая порция каши, тёплая и немного пресная, показалась самым изысканным деликатесом.

Рилет, наконец удовлетворившись работой Тины, потянулась, и синие ленты весело колыхнулись у плеч. Она шумно отхлебнула молока из деревянного стакана и, поставив его со стуком, обвела хозяйку проницательным взглядом.

— Айла, а что вообще на Восточно-Авалорской Равнине творится-то? — спросила она, и в голосе снова появились деловые, острые нотки. Актёрство кончилось, началась работа. Завтрак всё-таки превратился в выведывание секретов.

Я устроилась поудобнее, продолжая есть, но всё внимание уже было приковано к ответу. Профессиональная привычка — слушать не только слова, но и паузы, интонации, наблюдать за микрожестами.

Айла, помешивая свою кашу, вздохнула — не драматично, а устало, по-бытовому.

— Ой, да ещё бы я знала, мы же считай на границе-то. Вам полдня, и уже в Карн-Думе будете, а за ним уже всё — Юго-Западная Авалория, с её известными мегалитами. А оттуда уже вам до столицы…

Она помолчала, словно обдумывая, стоит ли говорить дальше. Её глаза скользнули по нам, оценивающе. Две странные девушки на одной лошади — одна болтливая и яркая, другая тихая и наблюдательная. Не угроза, но и не свои. Потенциальный источник проблем? Или просто ещё одни путники, которых нужно накормить и отпустить с миром?

— Да и вообще, девочки, я в эти все истории стараюсь не лезть, — наконец продолжила она, и голос понизился, стал конфиденциальным. — Вы, наверное, уже на тракте-то слышали…

Снова замолчала, пальцы сжали ложку чуть сильнее. В комнате было тихо, только потрескивали дрова в печи да с улицы доносился ровный скрежет пилы.

— …два десятка магов повесили на центральной площади в Карн-Думе.

Рилет неопределённо пожала плечами, а я вспомнила, что слышала это на постоялом дворе.

— Ох, я так не люблю города, — вздохнула Айла, словно оправдываясь за свою осведомлённость. — Там вечно что-то плохое происходит. То казни, то бунты, то налоги новые придумают… Здесь, на равнине, тихо. Работаешь, спишь, семью кормишь. И слава богам.

«Слава богам» — простая формула выживания. Не вмешивайся, не высовывайся, работай и молись. Механизм, позволяющий системе — жестокой, репрессивной системе Арториуса — функционировать. Потому что такими, как Айла и Гарс, она и держится. Не героями и не магами, а миллионами тихих, трудолюбивых людей, которые просто хотят покоя и хлеба на столе. Они — почва, на которой уже произрастают ядовитые цветы казней, интриг и охоты на ведьм.

Мы доели завтрак почти молча. Мысли бушевали внутри, не находя выхода наружу. Рилет снова заговорила о дорогах, ценах, поблагодарила за ужин и ночлег — её лёгкость служила щитом, за которым скрывались расчёты. Я же просто слушала, наблюдала и анализировала. Сквозь простоту этого утра, сквозь вкус каши и яичницы, проступал каркас целого мира — мира, построенного на труде, страхе и молчаливом согласии.

Поднявшись из-за стола, мы получили от Тины небольшой подарок: девочка, застенчиво улыбаясь, протянула Рилет тряпичное украшение, сплетённое из тех же синих лент и сушёных цветов.

— Чтобы в дороге было удачливее, — прошептала она.

Рилет взяла кулон, и на её лице на мгновение мелькнуло выражение, которого раньше не видела, — нежная, почти растерянная благодарность. Прикрепила его к ремню сумки.

— Спасибо, художник. Буду беречь.

Прощание вышло тёплым и быстрым. Айла дала нам ещё немного ревеня в сахаре и кусок чёрного хлеба в дорогу.

— Держитесь подальше от больших дорог к вечеру, — сказала она на прощание, и в глазах читалась неподдельная забота. — И в Карн-Думе в переулках не верьте тем, кто предлагает магические амулеты — сразу в каталажку заберут, как соучастников.

Выйдя во двор, увидели, как Гарс, услышав шаги, на мгновение оторвался от работы. Он не подошёл, не произнёс ни слова — просто стоял, опираясь на длинную рукоять пилы, и смотрел. Взгляд его был тяжёлым, оценивающим, но не подозрительным. В нём не было любопытства к нашим делам, скорее — понимание. Понимание веса дороги, того, что у нас есть свой путь, возможно, не легче его ежедневной борьбы с деревом. Кивнул один раз, резко — и снова повернулся к бревну. Его сын Том помахал нам рукой, на молодом лице мелькнула быстрая, открытая улыбка.

Задержала на Гарсе взгляд на секунду дольше. Этот молчаливый, будто вырубленный из камня человек, казалось, видел сквозь нас — усталость, скрытую тревогу, решимость. И в его взгляде не было ни осуждения, ни страха.