Осколок.

Я не вынимала его, лишь положила ладонь поверх ткани, ощущая под пальцами ровную отполированную поверхность. Холод был не физическим — он проникал глубже, в самую структуру нервов, в кость, в сознание. Он пульсировал слабыми, но четкими толчками, будто черное зеркало артефакта имело собственный пульс. Или это было эхо моего собственного страха, отраженное и усиленное в его глубинах? Не знала. Но эта синхронность — биение сердца и ледяной ритм Осколка — создавала жутковатое ощущение сращения, будто артефакт уже стал частью меня, прирос к ребрам, вживился в нервную систему. Не инструмент, не находка — приговор. Или диагноз.

Поднялась тихо, стараясь не скрипеть кроватью. Рилет спала на соседнем тюфяке лицом к стене, её спина под тонким одеялом дышала ровно — слишком ровно, чтобы быть настоящим сном. Она проснулась раньше. На краю её кровати лежал разобранный и снова собранный рюкзак, всё содержимое аккуратно уложено, каждый предмет проверен и взвешен на предмет полезности. А рядом, на грубом деревянном столе, покоился тот самый кулон — сплетённые синие ленты Тины с засушенными цветами. Рилет выложила его на видное место, будто напоминая себе о чём-то. О простой доброте в мире, где её почти не осталось? Или о том, что даже в самой грязной игре случаются небольшие, но настоящие победы?

Каллана в комнате не было. Его матрас в углу оставался пустым, одеяло аккуратно сложено. Я прислушалась — из-за двери доносились приглушённые звуки: лёгкий скрип половиц, тихое бряцание металла. Он уже готовился.

Натянув сапоги и поправив плащ, я ощутила под пальцами грубую, пропыленную ткань. В кармане штанов Осколок отозвался новым, чуть более сильным импульсом холода, будто одобряя мои действия. Сжала губы, подавив внезапный порыв выбросить эту чёрную штуку в окно. Но не сделала этого. Он был опасен, он был проклятием, но он был правдой. А в мире, построенном на лжи, правда оставалась единственным оружием, которое нельзя было позволить себе потерять.

Я вышла в коридор. Каллан стоял у тусклого окна в конце, его силуэт вырисовывался на фоне серого предрассветного неба. Он уже облачился в доспехи — ту самую практичную смесь кольчуги и пластин, впервые увиденную мной на болоте. Но теперь она сияла неестественной чистотой; видимо, он потратил часть ночи, отчищая её от тины и запёкшейся крови. Металл отдавал тусклым, холодным блеском в слабом свете. Плащ с вышитой ящерицей на горе был отряхнут и аккуратно закреплён на плече. Он выбрился — жёсткая щетина исчезла, обнажив резкие, угловатые линии челюсти и скул. Это не сделало его моложе. Напротив, чистое лицо лишь подчёркивало глубину теней под глазами, резкость морщин у губ и на лбу. Он был… непривычно привлекателен в этой суровой, отточенной готовности.

Каллан стоял неподвижно, глядя в окно, но вся его поза была напряжена, как тетива натянутого лука. Пальцы правой руки лежали на эфесе меча, не сжимая, а просто касаясь — привычный, успокаивающий жест воина.

Он готовился не к допросу. Он готовился к бою. Но поле этой битвы, как я понимала, было иным — не болото с разбойниками, а каменные залы с людьми, чьё оружие составляли слова, намёки, паузы, бумаги с печатями. И от этого его собранность казалась ещё более зловещей. Он знал правила этой игры. И, судя по всему, не ожидал от неё ничего хорошего.

Услышав мои шаги, он повернул голову, не меняя позы. Его голубые глаза в полумраке казались почти бесцветными — два осколка льда, вставленные в измождённое лицо.

— Проснулась, — констатировал он, голос низкий, хрипловатый от утренней тишины. — Хорошо, сестру поднимай. Через полчаса выходим. Завтракать будем по пути, если получится.

— Вы не спали? — спросила я тихо, неожиданно перейдя на «вы».

Он сделал едва заметное движение плечом — скорее судорогу, чем пожимание.

— Сон — роскошь для тех, у кого завтра гарантировано, — ответил он. — А у меня дела. Воспоминания. Кошмары… Они не дают спать.

Снова повернулся к окну, замолчав. Я не стала спрашивать, какие именно воспоминания. Их отголоски я и так видела в трещинах его ледяного сердца, в скорбной тени, прикованной к нему. Он нёс в себе нечто — древнее, страдающее, могущественное. И это «нечто», судя по всему, тоже не давало покоя. Оставалось понять: знал ли он сам, что скрыто внутри?

Рилет вышла из комнаты через несколько минут. На ней была обычная дорожная одежда, но сегодня в ней не осталось и намёка на привычную небрежность. Каждый шов, каждая застёжка проверены; рюкзак сидел на плечах с идеальным балансом. Лицо, обычно такое подвижное и выразительное, казалось спокойным, почти пустым. Лишь в глазах горел знакомый огонь — но сегодня он был не азартным, а холодным, сконцентрированным, как у хищницы, высчитывающей траекторию прыжка.

— Готова, — сказала она просто, взглянув на нас. — Пора.

Мы вышли из «Ржавого Шлема» в предрассветный час, когда город ещё висел в серой, влажной дымке между ночью и утром. Улицы были почти пусты, лишь изредка мелькали фигуры мусорщиков или ночных стражников, возвращающихся со смены. Воздух пах холодным камнем, сыростью и тлением — привычный запах нижнего Карн-Дума.

Но сегодня наш путь лежал не вниз, а вверх. Каллан повёл нас не по главным улицам, а по узкому, почти незаметному переулку, который вскоре вывел на широкий, мощёный гладким камнем пандус. Он вился зигзагами, поднимаясь вдоль скалы, на которой стояла городская крепость. Это была сервисная дорога, служебная артерия, по которой двигались снабжение, чиновники, возможно, войска. И атмосфера менялась кардинально с каждым шагом вверх.

Вонь исчезла не постепенно, а резко, будто невидимая граница отделила мир грязи и отбросов от мира чистоты и порядка. Воздух стал холоднее, суше, почти лишённым запахов — лишь слабый аромат дыма из каминов где-то выше да тонкие ноты алхимических препаратов.

Дома по сторонам пандуса были не такими, как внизу. Никаких покосившихся лачуг, никаких облупленных фасадов. Здесь здания возвышались строгими, геометрическими блоками из того же тёмного, базальтового камня, но отполированного до матового блеска. Окна — высокие, узкие, за решётками сложного, почти декоративного плетения. На дверях красовались гербы — не выцветшие и потрёпанные, а отлитые из бронзы или высеченные в камне. Это были не жилища, а крепости, каждая сама по себе.

Прохожих было мало, и они кардинально отличались от толпы внизу. Хорошо одетые мужчины и женщины в тёмных, дорогих, но неброских одеждах шли целенаправленно, не оглядываясь, не разговаривая. Их лица были сосредоточенны и отстранённы — не с покорностью «пустых», а с холодной, осознанной решимостью. Они не были марионетками. Они были слугами — добровольными, высокооплачиваемыми, преданными. И от этого казались ещё более чужими.

Я не удержалась. Пальцы сами потянулись к Осколку в кармане. Не вынимая его, я навела скрыто, краем, на пару, проходившую мимо — мужчину в длинном сюртуке и женщину в строгом платье с высоким воротником.

Монохромный мир артефакта обнажил их суть. Они не были «пустыми». Их человеческие формы оставались чёткими, но пронизанными тончайшей паутиной золотистых нитей. Те нити тянулись от голов, сердец, даже живота вверх, к вершине скалы, где высился Капитул. Это не были цепи. Это были добровольные привязи — амбиции, страх потерять статус, жажда одобрения, холодный расчёт. Они продали свою свободу за комфорт, безопасность, власть над теми, кто остался внизу. Их ауры пульсировали холодным, расчётливым удовлетворением, смешанным с постоянной, фоновой тревогой: А вдруг окажешься недостаточно полезным? А вдруг система отторгнет?

Я опустила руку, чувствуя лёгкую тошноту. Это было отвратительнее примитивной жадности торговца с рынка. Это была изощрённая, осознанная порочность.

Рилет шла рядом, её плечо почти касалось моего. Она молчала, но я чувствовала исходящее от неё напряжение. Вдруг она наклонилась ко мне, и её шёпот прозвучал в тишине пандуса странно громко: