На верстаке рядом с рамой лежало письмо. Королевская печать была сломана.

— Это мне? — спросила я.

— Тебе. Утром привезли вместе с железом. Я не читал.

— Почему у тебя?

— Потому что гонец спросил, где госпожа Вельская, а Рилет сказала: «Если новости про политику — в кузницу, если про людей — к Алисе». Гонец не знал, что внутри. Рилет решила, что кузница безопаснее.

Я взяла письмо. От Восса.

Последние недели он соблюдал мою просьбу почти буквально. Никаких обзоров имперской политики, если она не касалась нас непосредственно. Никаких ежедневных сводок о Дамиэне. Только короткие сообщения по людям, которых мы вытащили из «Чистой Стали», и по тем, кого ещё пытались идентифицировать.

Я развернула лист.

Сейра Кетт находилась в королевском Доме восстановления вместе с детьми. Временные проводники сняли не сразу; часть оставили дольше, пока врачи не убедились, что организм справляется без них. Сейчас она ходила сама, быстро уставала и не могла долго пользоваться своей способностью, но была в сознании и жила с детьми в одном крыле. Амулет вернули ей окончательно.

Олвин выжил. Ходил только с поддержкой, левая нога слушалась хуже правой. Врачи не обещали полного восстановления, но отмечали медленный прогресс.

Марн Эл продолжал реабилитацию. Центрального сигнала давно не было, а тело всё равно иногда пыталось исполнять команды, которых никто не отдавал. Непроизвольные движения становились реже. Он заново учился тормозить руку, шаг, поворот корпуса.

Гарн Вей умер три недели назад.

Я перечитала строку дважды.

Не в день Турнира. Не в бою. Не во время эффектного спасения, на котором можно поставить точку. Через несколько недель, когда внешне всё уже закончилось. Осложнение после вмешательства, воспаление вокруг старого канала, потом заражение. Восс отдельно указал, что королевская комиссия не нашла признаков намеренной врачебной ошибки. Это не делало смерть меньше следствием того, что с Гарном сделали.

Я опустила письмо.

— Кто? — спросил Каллан.

— Гарн.

Горст коротко выругался, отложил напильник.

— Остальные?

Я пробежала глазами дальше.

— Сейра с детьми в Доме восстановления. Олвин жив, ходить пока толком не может. Марн учится заново управлять телом. Нилрем жив и сидит без металла и накопителей. Феллхарта не нашли. Зеркальный узел всё ещё мёртв.

— Имена возвращают? — спросил Горст.

— Уже больше половины подтверждённых.

Он кивнул и снова взялся за железку.

Каллан посмотрел на меня.

— Про Дамиэна ничего?

— По моей просьбе. Если появится непосредственная угроза, сообщат.

— Тогда ладно.

Горст, не поднимая головы, буркнул:

— Позовёте, если кто-нибудь ещё умрёт или воскреснет. Я пока занят.

Я убрала письмо в карман рядом с листиком Ветроцветки. Тёплая капля коснулась бумаги через ткань.

И вдруг вспомнился Поющий Лес. Серебряные листья, музыка под ногами, фея, которая говорила о магии не как о боевом ресурсе, а как о живой ткани мира. Тогда мне казалось, что проблема Авалории проста хотя бы в общем направлении: запрет, страх, инквизиция, люди вроде Нилрема. Потом мы нашли Чистую Сталь, и всё стало хуже и одновременно понятнее.

Нилрема арестовали. Принудительное управление людьми запретили. Но исследования подавления Арториус не остановил — и, если честно, я понимала почему. Государство, которое знает, что рядом существует магическая Империя, не выбросит оружие только потому, что один учёный превратил его в пыточный инструмент.

Проблема была глубже.

Мне всё чаще казалось, что здесь слишком любят один и тот же глагол, только меняют объект. Болото — осушить. Реку — направить. Магию — заглушить. Лес — вырубить. Человека — заставить. Не потому, что любое вмешательство зло. Я сама выросла в мире плотин, шахт, городов и лабораторий и прекрасно знала цену романтическому лозунгу «не трогать природу вообще». Но между использованием и насилием существовала граница. Авалория её почти не видела.

Я не могла доказать, что подавители убивают Поющий Лес. Не могла связать чёрную соль с угасанием магии прямой цепочкой. Фактами были другие вещи: Лес умирал, Ветроцветка считала одной из причин системное уничтожение магии, а государство продолжало строить всё более мощные способы подавления Потока.

Этого пока хватало не для обвинения, а для вопроса.

Когда-нибудь я его задам Арториусу. Не сегодня.

К обеду Рилет всё-таки нашла три недостающие доски. Они оказались именно у северной стены, но это не помешало ей заставить плотника ещё раз пересчитать весь груз «для укрепления профессиональной памяти».

А потом приехал второй обоз — норвейнский.

Я поняла, от кого груз, ещё до того, как возница назвал имя. На первой телеге лежал свёрнутый медвежий мех размером с половину столовой, а на бирке красовался красный медведь.

— О нет, — сказала Рилет.

— Что?

— Эдгар увидит это и решит, что мы окончательно разучились жить скромно.

Возница передал письмо.

Почерк Брута был неожиданно аккуратным и очень крупным. Первые две строки занимали почти половину листа.

«Алиса. Рокси сказала, что писать должен я, потому что подарок от нас двоих, а в прошлый раз все письма писала она. Я считаю это бессмысленным разделением труда».

Дальше текст менялся. Очевидно, Роксана всё-таки отобрала перо.

Они добрались домой. Плечо Брута почти не беспокоило, хотя местный лекарь запретил ему тренироваться ещё две недели, что, судя по приписке самой Рокси, Брут воспринимал как личную трагедию. Свадьбу пока не назначили: слишком много дел у князя, слишком много гостей придётся звать, а Роксана не хочет превращать её в политический съезд.

Мех был из запасов Дома Хальден и, по словам Брута, «достаточно большой, чтобы Рилет перестала жаловаться на холод хотя бы в одной комнате».

Рилет дочитала через моё плечо.

— Он меня оскорбляет.

— Он тебя знает.

— Это хуже.

В конце письма появилась фраза, которая сначала показалась обычной политической сплетней.

Один из северных князей, чьё имя Роксана не стала писать на случай чужих глаз, всё чаще принимал людей Лунной империи. Пока речь шла о торговле железом, льготных поставках и «взаимной защите караванов». Отец Роксаны считал, что ничего необычного в этом нет: князья Норвейна всегда торговались друг с другом и с соседями. Но Роксана просила помнить об их канале, если Авалории когда-нибудь понадобится говорить не через официальное посольство.

— Это уже политика, — заметил Каллан.

— Это письмо от друзей, — сказала я.

— Удобная классификация.

— Я бывший криминалист. Мы умеем классифицировать так, чтобы жить было проще.

Я сложила письмо и спрятала его отдельно от сводки Восса.

Рилет велела развернуть мех в большой гостевой. Эдгар появился через четверть часа, осмотрел его и перевёл взгляд на неё.

— Это подарок, — сразу сказала Рилет. — Мы ничего не платили.

— Я вижу.

— И продавать не будем.

— Я этого не предлагал.

— Отлично. Второй раз за месяц мы согласны.

Эдгар постучал тростью и ушёл.

— Видишь? — сказала Рилет. — Мы уже почти семья.

Белый щит появился во дворе ещё до хартии.

Его сделал местный мастер по наброску Каллана: простой щит без оружия на чёрном поле, а внутри — небольшая чёрная ящерица де Вернов. Рилет утверждала, что ящерица похожа на жирную саламандру. Каллан отвечал, что на бумаге она выглядела лучше. Феордан сказал, что врагу всё равно, на что похож герб, если щит правильно держат.

На этом художественный совет ордена завершился.

Каллан оставил щит у тренировочного выгона. Не как знамя — скорее как обещание, которое пока не вступило в силу.

В прошении, которое ушло Арториусу, было больше бумаги, чем в некоторых моих уголовных делах на Земле. Я помогала только с формулировками, и даже это делала без официальной должности. Каллан специально не предложил мне место в структуре. Я специально не просила.