— Пойдём, — сказала я Каллану. — Пока нас обоих не внесли в смету.

Он едва заметно улыбнулся.

Столовая де Вернов выглядела так, будто пережила три войны и одну Рилет. Стены ещё сохраняли тёмные прямоугольники на местах снятых гобеленов, зато окна уже закрывались без посторонней помощи, а длинный стол был отскоблен до светлого дерева.

Элейн, мать Каллана, сидела у дальнего конца с чашкой чая и несколькими полосами ткани на коленях. Вблизи сходство с Калланом не бросалось в глаза, пока она не поднимала взгляд. Тогда становилось заметно: та же способность сначала остановить эмоцию внутри, а уже потом решить, показывать её или нет.

— Вы опоздали, — сказала она.

— Рилет задержала, — ответил Каллан.

— Рилет обвиняет плотника в краже трёх досок.

— Они у северной стены.

Элейн посмотрела на сына.

— Ты ей сказал?

— В конце.

— Это уже прогресс. В детстве ты мог молчать часами, если считал, что человек сам должен догадаться.

Каллан сел напротив.

— Теперь я даю людям шанс.

Элейн усмехнулась.

— Великодушно с твоей стороны.

Я взяла хлеб и сыр, наблюдая, как они разговаривают. За месяц я ни разу не слышала от Элейн ласкового уменьшительного имени, не видела, чтобы она тянулась поправить ему ворот или проверить, не замёрз ли он. Их близость, если она вообще восстанавливалась, делала это не через привычные семейные жесты. Они обменивались фактами. Спорили о расходах. Иногда вспоминали что-то нейтральное. И каждый такой разговор выглядел почти буднично, пока не вспоминалось, сколько лет они до этого почти не разговаривали вообще.

— После полудня приедет красильщик из Эстервальской долины, — сказала Элейн. — Если Рилет не успеет с ним поссориться из-за цены.

— Привезёт индиго?

Элейн чуть задержала на мне взгляд.

— Местный краситель. Настоящее индиго сюда почти не попадает.

— А магическую закрепку вы не используете принципиально?

— Потому что нельзя, — спокойно ответила она. — Принципы обычно появляются уже после того, как закон всё решил.

Она снова вернулась к ткани. Не грубо — просто давая понять, что разговор закончен.

Каллан поднялся.

— Проверю людей Феордана.

Я указала ножом на его бок.

— Проверишь. Но сам никого бросать не будешь.

— Для этого есть Феордан.

— Феордан бросает людей слишком далеко.

— Зато правильно.

Он ушёл.

Элейн проводила его взглядом.

— Ты всегда следишь, чтобы он не переоценивал себя?

— Только когда есть шанс снова разодрать швы.

— Значит, почти всегда.

— Примерно.

Она коротко улыбнулась и вернулась к ткани. У Элейн даже улыбка будто долго не задерживалась.

Мы доели молча. Уже когда я собиралась встать, она сказала:

— Алиса, если ты не занята, пойдём со мной в мастерскую. Мне нужен чужой глаз.

Это было максимально близко к приглашению поговорить, которое я от неё слышала.

Мастерская занимала две бывшие гостевые комнаты в западном крыле. Там пахло шерстью, горячим воском, сухими травами и чем-то терпким, от чего щипало нос. У окна стоял большой ткацкий станок. Ещё два поменьше занимали ученицы Элейн — обе ушли завтракать, оставив на рамах натянутые основы.

Элейн разложила передо мной три образца, выровняв их по кромке. Она не просто смотрела на цвет: поднесла каждый к окну, проверила на просвет, потёрла ткань большим пальцем и только после этого отложила два в сторону.

— Какой цвет меньше похож на придворный траур?

Я посмотрела на три варианта тёмно-синего.

— Все похожи на придворный траур.

— Хорошо. Значит, красильщик снова врёт.

— Для чего ткань?

— Для гостевых комнат. Рилет сказала, что серые стены действуют на неё угнетающе.

Я провела пальцем по плотной ткани. Работа была безупречной: нити лежали ровно, кромка не тянула полотно, плотность не менялась даже там, где рисунок становился сложнее. Я бы ничего не заметила, если бы Элейн не перевернула образец и ногтем не показала едва видимый переход.

— Здесь краситель лёг хуже, — сказала она. — После третьей стирки пойдёт пятнами.

Я посмотрела ещё раз. Для меня ткань всё ещё выглядела идеальной.

— Вы всё ещё продаёте в столицу?

— Иногда. Меньше, чем раньше. После того как Арториус начал усиливать ограничения на магические красители, половина старых поставщиков исчезла. Кто-то ушёл в подполье, кто-то разорился, кто-то уехал. Мы перестроились.

— «Мы» — это Дом?

— Дом, мастерская, люди в долине. Здесь это одно и то же чаще, чем хотелось бы.

Она взяла челнок, провела пальцами по нити, чуть ослабила натяжение и снова затянула. Со стороны я не видела никакой разницы. Элейн — видела.

На краю стола лежал закрытый конверт с королевской печатью.

Я не стала спрашивать сразу. Элейн заметила мой взгляд.

— От него.

— Я догадалась.

— Не читала?

— Чужую почту? Я всё-таки бывший сотрудник полиции, а не Рилет.

— Не уверена, что Рилет остановило бы первое.

— Её бы остановило отсутствие выгоды.

Элейн снова улыбнулась, на этот раз дольше.

— Он написал после Турнира. Одно письмо. Не оправдывался. Это, наверное, самое удивительное.

Я молчала.

— Написал, что не имеет права требовать ответа. Что хотел бы увидеть меня, если я когда-нибудь сама этого захочу. И что всё остальное скажет только лично, если такая встреча состоится.

— Вы хотите?

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро, чтобы быть окончательным.

Элейн сама это услышала. Положила челнок.

— Я его любила, — сказала она. — Когда-то. Не потому что меня заставили, не потому что я была глупой девочкой, очарованной короной. Я знала, кто он. По крайней мере думала, что знала. Он умел быть внимательным. Умел слушать. Умел сделать так, чтобы рядом с ним ты чувствовала себя человеком, мнение которого действительно что-то значит.

Я посмотрела на королевскую печать.

— А потом?

— Потом выяснилось, что для него «что-то значит» и «будет учтено» — не одно и то же. Он любил меня так, как привык владеть государством. Уверенно. С убеждением, что если его намерение хорошее, то моё согласие — деталь.

Фраза была слишком знакомой по смыслу, хотя говорила Элейн не о Каллане. Она заметила мою паузу.

— Не ищи в этом объяснение моего сына. Он не Арториус. И то, что произошло между вами, он сделал сам. Каллан мне рассказал.

— Всё?

— Достаточно. Подробности мне не нужны. Мне важно понимать, что происходит с ним.

Я чуть прищурилась.

— Со мной, вообще-то, тоже кое-что происходило.

— Именно поэтому я спрашиваю о тебе. Он сказал, что назвал это насилием и что ты осталась по собственной воле.

— Так и есть.

Элейн кивнула.

— Хорошо. Не потому, что это его оправдывает. Мне важно знать, что он хотя бы научился не удерживать рядом человека только потому, что боится его потерять.

Я помолчала.

— Не всё исправлено. Но многое изменилось.

— Этого я и хотела понять.

Элейн провела пальцами по кромке ткани.

— Ты его любишь?

Вопрос прозвучал так буднично, что я не сразу нашлась. Ответ я знала давно: проверила по поведению, стрессу, по тому, как рядом с Калланом мне становилось легче и при этом я не переставала быть собой. Но вслух это всё ещё не произносила.

— Я ему пока не говорила.

— Я не это спросила.

— Тогда вы плохо соблюдаете процедуру допроса.

Элейн раздражённо дёрнула край ткани.

— Я ткачиха. И вообще не понимаю, почему с любовью всегда нужно столько лишних слов.

— Плохой опыт?

— Богатый. Так любишь?

Я посмотрела на неё.

— Да.

Она кивнула, будто наконец получила нужную цифру.

— Он знает?

— Нет.

— И хорошо.

— Странная реакция для матери.

— Любовь и без посторонней помощи заставляет людей делать достаточно глупостей. Если скажешь — пусть потому, что сама захотела, а не потому, что Каллан догадался раньше и решил за вас обоих.