— Семь.

— Тем более. И всё это время молчал?

— Ждал, когда ты сама меня отпустишь.

— То есть проводил наблюдение?

— Можно и так сказать.

— Великолепно. Объект исследования предупреждён не был, методика сомнительная, выборка из одного человека.

— Но результат есть.

— Есть. Теперь я знаю, что ты способен семь минут лежать неподвижно, если боишься разбудить женщину.

Я убрала голову с его руки, но одеяло оставила себе. Каллан сел, провёл ладонью по лицу и потянулся за рубашкой, висевшей на спинке стула. На боку, там, где два месяца назад копьё прошло между нижними рёбрами, остался грубый розовый след. Рана давно закрылась, но он всё ещё иногда берёг корпус при резком повороте. Лекарь в Артории предсказывал, что ещё месяц Каллан будет ощущать последствия, если не попытается лично поднимать стены, чинить крышу и таскать брёвна.

Каллан воспринял это как перечень дел на ближайшее время.

— Сегодня ты не лезешь на крышу, — сказала я, пока Каллан застёгивал рубашку.

— Я вчера не лез.

— Вчера ты держал лестницу человеку, который лез. Позавчера менял балку в конюшне.

— Она треснула.

— Поэтому существуют плотники.

— Они были заняты крышей.

— Каллан.

Он посмотрел на меня тем самым взглядом, которым обычно оценивал вероятность, что я сама устану спорить и отстану. За последний месяц статистика должна была уже чему-нибудь его научить.

— Хорошо. На крышу не полезу.

— И ничего тяжелее Рилет сегодня не поднимаешь.

Он помолчал.

— Рилет тяжелее выглядит, чем весит.

Я резко села, и одеяло сползло до пояса.

— Очень хорошо. Повторишь это ей за завтраком.

— Нет.

— Почему? Только что звучал уверенно.

— Я не настолько плохо хочу прожить сегодняшний день.

Я рассмеялась и на секунду прижалась лбом к его плечу. Каллан не двигался, пока я сама не обняла его за талию, и только тогда положил ладонь мне на спину.

Это тоже стало привычкой. Не ритуалом, не осторожностью человека, который боится прикоснуться. Скорее тихим правилом, которое однажды пришлось выучить слишком дорогой ценой, а потом оно перестало требовать усилий.

Два месяца назад мы ещё стояли в Артории среди турнирных трибун, королевских следователей, переписанных реестров и людей, которым возвращали имена. Первый месяц после Турнира прошёл там же. Показания, сверка документов, врачи, допросы, снова показания. Я несколько раз сидела напротив Восса до глубокой ночи, заставляя его отделять то, что доказано, от того, что удобно предположить, а он в ответ заставлял меня делать то же самое. Где-то к третьей неделе я поймала себя на том, что за завтраком читаю списки поставок Дамиэна и не помню вкуса еды.

Тогда и остановилась. Не сбежала. Просто перестала считать своим долгом лично смотреть в каждую яму, которую успели выкопать другие люди.

Месяц назад мы приехали в Вернскую долину.

Формально у меня была собственная спальня — светлая, с двумя окнами и шкафом, который Элейн освободила ещё к нашему приезду. Там лежала часть моих вещей, стоял у стены дорожный сундук и каждое утро служанка открывала ставни. Я ночевала в той комнате три раза. Последний — почти четыре недели назад.

Переезд мы не обсуждали. Просто однажды моя зубная щётка поселилась у Каллана, потом расчёска, рубашки и всё остальное. Рилет назвала это «ползучей оккупацией». Каллан заметил, что я хотя бы не собираю налоги.

Меня почему-то больше занимало, что всё это теперь было здесь.

С Калланом оказалось проще, чем с этим словом.

Я знала, что мы пара. Рилет знала. Феордан знал. Горст знал и однажды попросил предупреждать, если мы собираемся ломать мебель, потому что хорошая древесина в долине стоит дорого. Даже Эдгар де Верн знал, хотя демонстративно не знал вообще ничего, связанного со мной.

Труднее было думать «наш дом».

Дом вообще оказался подозрительной вещью. Слишком много постоянных предметов. Слишком много мест, где начинаешь автоматически знать, какая дверь заедает в сырость и на какой ступени лестницы нужно ставить ногу ближе к стене. В первый день я могла проснуться, собрать всё своё имущество за десять минут и уйти. Через месяц это уже было бы логистической операцией.

На тумбочке у кровати лежал маленький кожаный мешочек. Я развязала шнурок и вытряхнула на ладонь прозрачную каплю, внутри которой застыл серебряный листик.

Он всё ещё был тёплым.

Никаких новых чудес. Никаких тайных надписей, пророчеств и внезапных вспышек. Просто тепло — едва заметное, живое. Ветроцветка обещала, что он поможет в час величайшей нужды, и отказалась объяснять как. За последние два месяца у меня было достаточно поводов назвать нужду великой, но листик, похоже, обладал собственным мнением о шкале катастроф.

Я положила его обратно.

Осколка рядом не было. Он уже несколько недель находился у Горста, и отсутствие привычной холодной тяжести в кармане сначала раздражало, потом стало почти полезным. Нельзя бесконечно смотреть на мир через инструмент, который показывает структуру, но не объясняет смысл. Иногда приходится просто смотреть.

— Опять листик проверяешь? — спросил Каллан, затягивая пояс.

— А вдруг за ночь он решил перестать быть загадкой и превратился в инструкцию.

— Не решил?

— Нет. Феи, похоже, тоже считают, что таким как я полезно страдать.

Каллан кивнул на дверь.

— Пойдём вниз. Рилет уже проснулась, значит, завтрак либо готов, либо скоро станет жертвой ремонта.

Я только успела убрать листик, когда снизу донеслось:

— Если кто-нибудь ещё раз скажет мне разводить известь «на глаз», я этот глаз ему и замурую!

Каллан посмотрел на меня.

— Видишь.

— Убедил. Пойдём спасать завтрак.

Во дворе пахло влажным деревом, дымом и свежей штукатуркой. Поместье де Вернов не было замком. Я ожидала чего-то более мрачного — башен, зубчатых стен, галереи портретов, в которой каждый предок смотрит на тебя как на плохо вложенный капитал. Вместо этого получила большой старый дом из серого камня, пристроенный и перестроенный столько раз, что даже Рилет перестала угадывать возраст отдельных стен.

У центрального крыла меняли крышу. Южную галерею уже перекрыли новой черепицей. В конюшне заменили две балки, колодец очистили, кухонную печь переложили, а восточное крыло пока стояло закрытым, потому что денег на всё сразу не хватало даже у Рилет, которая относилась к финансовым ограничениям как к личному оскорблению.

Во дворе она стояла, уперев руки в бока. Рыжие волосы были собраны кое-как, на носу белела известка.

Перед ней переминался плотник лет сорока.

— Я не говорю, что вы вор, — объясняла Рилет с удивительным спокойствием. — Я говорю, что в вашей смете восемьдесят две доски, а привезли семьдесят девять. Это может быть ошибка. Может быть плохой счёт. Может быть божественное вмешательство. Но пока боги не придут и не покажут мне три доски, я заплачу за семьдесят девять.

— Госпожа Склоур, три пошли на распорки…

— Прекрасно. Покажите распорки.

— Их уже сняли.

— Тогда покажите снятые распорки.

Плотник посмотрел на меня с выражением человека, встретившего представителя власти.

Я подняла руки.

— Не ко мне. Я здесь тоже живу за её счёт.

— Наконец-то честный человек, — сказала Рилет. — Иди есть. Элейн уже дважды спрашивала, где вы. А этот господин сейчас вспомнит, куда делись мои доски.

— Твои?

— Я их оплатила.

— Дом вообще-то де Вернов.

— Пока я оплачиваю крышу, дождь будет падать на мою собственность. Я так считаю.

Каллан посмотрел на плотника.

— Три доски вчера лежали у северной стены.

Рилет медленно повернулась к нему.

— И ты молчал?

— Хотел посмотреть, когда вы заметите.

— Алиса, забери своего мужчину, пока я не выставила ему счёт за зрительское место.

«Своего мужчину» я услышала слишком отчётливо. Обычно я бы отшутилась, но на этот раз не захотелось.