Гроган хмыкнул, но взгляд стал чуть внимательнее. Он смотрел на меч Каллана, на потертую, но добротную рукоять, на кольчугу, проглядывающую из-под плаща. Потом перевел взгляд на Рилет — на нож, на уверенную, чуть вызывающую позу. На меня. Я почувствовала тяжелый оценивающий взгляд и поняла: он видит во мне не союзника, а обузу. Слабое звено.

— Рыцарь, значит, — Гроган скрестил на груди руки. На шее, поверх добротного кожаного фартука, висел амулет — тяжелый, из черненого серебра, с гербом лорда Торна. — А рыцари нынче в шахты спускаются? Не по чину, сдаётся мне.

— Обстоятельства, — Каллан не стал вдаваться в подробности. — Мы ищем безопасный проход на запад. Но, как выяснилось, нужна верительная грамота. И ваши ползуны — наш шанс. Мы убираем тварей — вы даете припасы и грамоту. Честная сделка.

Гроган долго молчал. Изучал нас с тем же холодным расчетливым интересом, с каким, наверное, оценивал качество угля в новой выработке. Пальцы, толстые, с распухшими суставами, барабанили по столешнице. Я смотрела на эти руки и думала, сколько людей они отправили в черный зев, сколько приговоров подписали, не моргнув глазом.

— Ползунов непросто убить, — наконец произнес он, и в голосе прорезалась та особая, тягучая интонация человека, который торгуется. — Твари хитрые. Гнездо устроили на третьем уровне, там, где штольни разветвляются. Вчера пятерых мужиков утащили. Думаю, искать уже не стоит.

Сделал паузу, давая словам осесть, и я почувствовала, как внутри разливается холод.

— Пятерых, — повторил Каллан без вопроса в голосе. Только констатация.

— Пятерых, — подтвердил Гроган. — И еще троих до того. Лорд Торн уже плешь проел: квота горит, штольни стоят, а если до конца месяца не выполним план, он с меня шкуру спустит. А с них, — кивнул куда-то в сторону поселка, — и подавно.

Резко хлопнул ладонью по столу, и я вздрогнула. Пузырьки на столе жалобно звякнули.

— Ладно, — голос стал деловым, отрывистым. — Условия ваши принимаю. Убираете гнездо — получаете: три золотых, мешок припасов — сухари, мясо, крупа, — и новую обувь для всех троих. Сапоги у нас хорошие, шахтерские. Прочные. И грамоту подпишу.

Три золотых. Я мысленно прикинула — сумма немалая. Но не в золоте дело. Можно было пройти и в обход, потеряв дни, а то и неделю. Но здесь, в Черной стране, время работало против нас. Каждый лишний день в пути мог лишить возможности попасть на Великий Турнир.

Каллан кивнул, не торгуясь.

— Снаряжение и проводник. Сегодня же.

Гроган оскалился в усмешке, обнажив желтые неровные зубы.

— Любите рисковать, рыцарь. Ну что ж, ваша смерть — не моя забота. Я дам вам Яна. Парень шахту знает как свои пять пальцев. До третьего уровня доведет. Дальше сами.

Подошел к входной двери, распахнул и крикнул в сырую серую мглу:

— Ян! Ко мне!

Парень появился из-за угла трактира так быстро, будто ждал этого зова. Молодой, лет семнадцати-восемнадцати, с бледным испуганным лицом и огромными глазами, в которых застыл тот особый животный страх, что я уже видела у шахтеров. Одет в засаленную куртку, перетянутую веревкой, и стоптанные, не по размеру большие сапоги.

— Проведешь господ на третий уровень, — бросил Гроган. — К старой выработке. Где в прошлый раз ползуны людей сожрали.

Ян побледнел еще сильнее. Губы дрогнули, открыл было рот, но Гроган перебил:

— Не ссы, парень. Рыцарь с тобой пойдет. И бабы эти, — кивнул на нас, и в глазах мелькнуло презрение. — Проводишь до входа и обратно. Живой. Понял?

Ян судорожно кивнул, сглатывая. Я смотрела на тонкую дрожащую фигуру и чувствовала, как внутри поднимается злость на Грогана, на эту систему, на всю страну, где детей бросают в пасть смерти, даже не задумываясь. Но молчала. Потому что выбора не было ни у нас, ни, кажется, у Яна.

Гроган выдал снаряжение. Факелы, пропитанные смолой, с тяжелыми окованными железом древками. Мотки просмоленной веревки. Фляги с водой — он подчеркнуто громко сказал, что вода из шахтного колодца, не отравленная. Я вспомнила старика-перевозчика, его слова: «Воду из-под земли не пейте», — и решила: фляги откроем только в крайнем случае.

Каллан проверял меч. Движения точные, выверенные: осматривал лезвие, пробовал остроту подушечкой пальца, поправлял ремни на рукояти. Рилет, сидя на корточках, точила нож, и звук металла о камень — вжик-вжик-вжик — резал тишину, как предупреждение. Я сидела в углу, обхватив колени руками, и чувствовала пальцами через ткань кармана Осколок. Он был холодным. Спокойным. Безжизненным. Это молчание пугало больше, чем если бы он пульсировал ледяным огнем, предупреждая об опасности. Я уже смотрела через него — здесь не было ни одного «серого». Все вокруг — самые настоящие люди. Видимо, технология Нилрема еще не пошла дальше Карн-Дума.

— Внизу воздух тяжелый, — Гроган стоял у порога, загораживая выход, фигура казалась черной непроницаемой глыбой. — Если голова закружится до рвоты — сразу наверх. Не геройствуйте. И не отходите от крепей. Там, где нет крепей — там обвал. Схоронит — и не найдут.

Гроган помолчал, глядя тяжелым немигающим взглядом. Поведение совсем не вязалось со словами, что ему плевать на нашу смерть.

— Сколько их там? — спросила я, и собственный голос прозвучал чужим, хриплым.

Гроган пожал плечами — будто речь шла о крысах, а не о тварях, утаскивающих людей в темноту.

— Гнездо. Может, десяток. Может, больше. Они же плодятся, твари. Как тараканы.

Мы вышли. Утренний дождь все еще моросил, воздух стоял липкий, холодный, пропитанный гарью. Гнидка, оставленная у трактира, проводила тоскливым взглядом, и мне показалось: она знает что-то, чего не знаем мы. Или знаем, но боимся себе признаться.

Ян шел впереди, сгорбившись, часто оглядываясь. Спина тонкая, с выступающими лопатками, казалась беззащитной, как у птенца, выпавшего из гнезда. Каллан замыкал шествие, и тяжелые размеренные шаги звучали успокаивающе, как метроном, отбивающий время, которого, возможно, оставалось совсем немного.

Вход в шахту разверзся внезапно. Сначала я видела только черную стену террикона, серое небо, моросящий дождь. А потом земля будто провалилась, открывая огромный зияющий проем, обшитый почерневшими прогнившими бревнами. Из черноты тянуло холодом и запахом сырости, угольной пыли, металла — запахом, казавшимся старше самого времени.

Я сделала шаг вперед, и темнота поглотила меня.

Ощущение было такое, будто вхожу в пасть огромного монстра. Не того, что ждет внизу, ползуна, а чего-то более древнего, более страшного. Сама земля разверзлась, чтобы проглотить, и мы шли в это чрево добровольно — с факелами и веревками, с ножами и мечом, с надеждой, что сможем пройти, не застряв в пищеводе.

Сначала я пыталась считать шаги. Раз, два, три — чтобы знать, сколько отделяет от поверхности. Но сбилась уже на двадцатом, когда нога поскользнулась на мокрой скользкой породе, и я едва не упала, ухватившись за холодную шершавую стену. Пальцы наткнулись на ржавый холодный металл — рельсы для вагонеток, впаянные в породу. Они тянулись вдоль всего штрека, уходя в черноту бесконечной безнадежной дорогой. Ян, обернувшись, тихо сказал: по приказу Грогана сегодня смена не вышла — чтобы не провоцировать ползунов лишним шумом.

Шли по наклонному стволу. Под ногами хрустела угольная крошка, перемешанная с чем-то липким, вязким. Я старалась не думать о чем именно. Каллан шел впереди, фигура, освещенная факелом, отбрасывала длинные пляшущие тени на стены, и эти тени жили своей пугающей жизнью — корчились, извивались, нападали. Рилет замыкала, и я слышала дыхание: ровное, спокойное, как у человека, уже решившего, что бояться нечего.

Ян с факелом освещал путь, и свет выхватывал из темноты то гнилые просевшие крепи, то ржавые брошенные инструменты, то черные маслянистые лужи, в которых отражалось собственное искаженное лицо. Тишина стояла почти абсолютная. Только капли воды падали где-то вдалеке, отсчитывая время, которого не было. Да шаги — тяжелые, хлюпающие, возвращающиеся эхом от стен, многократно усиленные, будто следом шла целая армия.