Рилет повела уверенно, но её уверенность была иного рода, чем прежде. Она не шла напролом. Её маршрут напоминал движение шахматного коня — два шага вперёд, резкий поворот в арку, проход через вонючий внутренний дворик, выход на параллельную улицу. Она постоянно оглядывалась, но не суетливо, а методично — бросив быстрый взгляд на перекрёсток, который только что миновали, задержав глаза на неподвижном нищем в углу, отметив вывеску лавки. Она читала город, выискивая подтекст и расставляя ментальные метки. Я шла следом, стараясь держаться на полшага сзади и слева, как полагалось тихой «кузине». Но разум работал в режиме гиперсканирования, фиксируя всех, кто вызывал малейшее подозрение.
Прохожий №1: мужчина в зелёном поношенном камзоле, с лицом, изрытым оспинами. Встретился у выхода из «Ржавого Шлема», якобы чинил разваливающуюся телегу. Когда мы свернули за угол, мельком увидела его отражение в луже — он отложил инструмент и пошёл за нами, но не напрямую, а по противоположной стороне.
Прохожий №2: женщина с корзиной белья. Появилась, когда мы пересекали небольшую площадь с обшарпанным фонтаном. Шла впереди, но замедлила шаг, будто что-то ища в корзине, позволив обогнать себя. Через два переулка я заметила её снова — она стояла у двери пекарни и, казалось, внимательно изучала витрину, но её взгляд скользнул за нами.
Прохожий №3 и 4: двое подростков в одинаковой серой робе, вероятно, подмастерья. Играли в кости на ступенях какого-то склада. Замолчали и прекратили игру, когда мы проходили мимо. Их взгляды были не пустыми, как у «серых», а острыми, оценивающими — точь-в-точь как у сторожевых псов.
Совпадение? Возможно. В любом большом городе существует своя уличная сеть, свои глаза и уши. Но здесь, где сама атмосфера пропитана страхом и контролем, каждое такое «совпадение» звенело в сознании тревожным колокольчиком. Кто они? Агенты Капитула? Или просто мелкие воришки, прикидывающие, можно ли с нас содрать что-то? Неопределённость была куда хуже явной угрозы.
Мы углубились в район, который даже на фоне общего убожества переулков Карн-Дума выделялся особой, тёмной аурой. Узкие улочки превратились в щели между домами, где сходились крыши, почти перекрывая небо. Воздух стоял неподвижный, тяжёлый, пропитанный запахом гниющих отбросов, мочи и чего-то сладковато-кислого — возможно, дешёвого красителя или испорченных овощей. Фонарей здесь не было вовсе, лишь косые лучи света, падающие сверху, рисовали на грязном камне резкие полосы света и тени. Никакого намёка на показной порядок Главной улицы — здесь царил натуральный, неприкрытый хаос бедности. Но и этот хаос, как я чувствовала, был частью системы, местом, куда сметали всё ненужное, неудобное, опасное, чтобы не портило парадный фасад.
Наконец Рилет остановилась перед ничем не примечательной, облупленной дверью, втиснутой между стеной кожевенной мастерской — отсюда и едкий запах — и заколоченным окном. Над дверью висела крошечная, потрёпанная вывеска без изображения, только потускневшие от времени буквы: «Тихий Шёпот».
Перед тем как постучать, Рилет обернулась, и её взгляд быстро скользнул по переулку. В глазах я увидела не привычную браваду, а жёсткую, сосредоточенную осторожность. Она не просто шла к знакомому — она выходила на минное поле.
Постучала она не три раза, а сложной дробью: два быстрых удара, пауза, один, затем два медленных. Кодовый сигнал. Из-за двери донёсся звук щеколды, и она, скрипя, приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель могло протиснуться лицо.
Лицо оказалось неожиданным. Я ожидала увидеть отталкивающую физиономию ростовщика или сгорбленного старика, но человек, выглянувший наружу, походил скорее на бухгалтера — худощавый, бледный, с аккуратно подстриженными седыми усами и острым, лишённым эмоций взглядом за стёклами тонких медных очков. В его облике не было ничего криминального, лишь холодная, выверенная практичность. Он осмотрел Рилет, его взгляд скользнул ко мне, задержавшись на лице на секунду дольше необходимого — оценивающе, словно взвешивал товар или потенциальную проблему, — а затем отступил, молча пропуская нас внутрь.
Лавка «Тихий Шёпот» оказалась не лавкой в привычном понимании, а своеобразной кельей, до отказа заваленной хламом информации. Тесное, вытянутое вглубь помещение было загромождено до потолка стеллажами, грудами потрёпанных фолиантов, свёртками пергамента, ящиками с непонятным содержимым. Воздух стоял густой от пыли, старой бумаги, воска от опечатанных свитков и ещё чего-то — страха? Тайны? Здесь пахло секретами, причём не обязательно важными. Пахло всем тем, что люди предпочли бы забыть, но что кто-то методично коллекционировал и каталогизировал.
Мужчина прошёл за массивный, заваленный бумагами стол и жестом, лишённым всякой любезности, указал на два скрипучих табурета перед собой. Ни еды, ни питья он не предложил. Это был не приём старых знакомых, а скорее допрос у следователя.
Рилет, однако, попыталась разыграть старую пластинку. Её лицо озарилось самой солнечной, беззаботной улыбкой, хотя я отметила, как она внутренне напряглась, будто ожидала здесь кого угодно, только не того, кто открыл дверь.
— Силерус, старина! Жив-здоров, я так рада! — воскликнула она, снимая капюшон и позволяя волосам рассыпаться по плечам. — А я вот, видишь, вернулась! С сестрой моей, Алисой. Пробираемся к Великому Турниру, дела вот-вот наладятся, слава богам! Я думала, может, ты…
— Рилет, — Силерус прервал её. Его голос был таким же, как и внешность — сухим, тихим, лишённым интонаций. Он не повышал тона, но это ровное, безжизненное звучание перерезало поток её слов, как нож масло. — Ты жива. Это хорошо. Прагматично. Значит, можешь вернуть долг, хотя подозреваю, что ты надеялась на мой скорый уход из этого мира, чтобы избежать платежа.
Воздух в комнате стал ещё гуще. Рилет замерла, её улыбка застыла, превратившись в жутковатую маску. Я видела, как напряглись мышцы на её скулах.
— Долг? — попыталась она сделать недоумённые глаза. — Силерус, милый, о чём ты? Мы же… мы же договаривались, что…
— Мы ни о чём не договаривались, — холодно парировал Силерус.
Он не суетился, не повышал голоса. Просто достал из ящика стола небольшой, пожелтевший от времени клочок пергамента, аккуратно развернул его и положил на стол между ними.
— Ты заняла. Тридцать серебряных. Под проценты. Три года назад. Сегодня, с учётом набежавших процентов и пеней за просрочку…
Он бегло взглянул на какую-то таблицу на листке под рукой.
— …сумма составляет пятьдесят семь серебра и восемь медяков.
Цифра повисла в пыльном воздухе, словно приговор. Для нас, у которых в кошельках звенело жалкое количество медных и пара серебряных монет, это было целое состояние — неслыханное и абсолютно неподъёмное.
Рилет больше не притворялась. Маска весёлой, немного бестолковой торговки треснула и осыпалась, а с её лица слетело всё — напускная лёгкость, азарт, даже привычная деловая хватка. Осталось лишь голое, оштукатуренное годами бегства и выживания лицо — лицо загнанного, но отнюдь не сломленного зверя. Глаза сузились, стали плоскими, как у змеи, и в них вспыхнул холодный, яростный огонь. Я впервые увидела настоящую Рилет — ту, что скрывалась за болтовнёй, расчётами и показной бравадой. Женщину, привыкшую драться за каждый глоток воздуха и готовую вцепиться в глотку любому, кто попытается отнять у неё эту скудную свободу.
— Проценты твои — грабёж, Силерус, — прошипела она, и голос потерял все игривые нотки, став низким, хрипловатым, опасным. — Тридцать крон я брала. Тридцать и отдам.
— Пятьдесят семь и восемь, — невозмутимо повторил он, постукивая пальцем по расписке. — Или эквивалент в товаре. У тебя есть что-то ценное?
