Он замолчал, и язвительность сразу потеряла часть удовольствия.

— Я сам не был готов это сказать, — произнёс Каллан.

Я выдохнула. Вот и попробуй нормально злиться на человека, когда он внезапно отвечает без защиты.

— А сейчас готов?

— Уже сказал.

— Конечно. Великолепное признание. Особенно место выбрал удачно: король, семейная драма, государственная безопасность. Очень интимно.

— Ты хочешь, чтобы я повторил?

Он спросил совершенно серьёзно, и я не выдержала — рассмеялась. Уже не нервно, а по-настоящему. Вместе со смехом наконец ушло напряжение, которое я таскала с собой от той двери.

— Нет, — сказала я. — Не сейчас. И желательно в следующий раз без монарха в качестве свидетеля.

Каллан кивнул с таким видом, будто это было вполне разумное требование.

И снова ничего не потребовал. Это почему-то оказалось сложнее, чем если бы требовал.

Я подошла ближе.

— Я не знаю, люблю ли тебя, — сказала я. После его признания слова звучали почти жестоко, но врать было бы хуже. — Я хочу, чтобы ты был рядом. Хочу тебя. Доверяю тебе больше, чем думала возможным после всего, что произошло. И всё ещё боюсь того, что внутри тебя.

Каллан выдержал мой взгляд.

— Я тоже его боюсь.

Без обещаний, что всё будет хорошо. Без попытки убедить меня, что демон больше никогда не выйдет. Просто правда.

И почему-то именно она добила остатки моей осторожности.

Я шагнула вплотную и положила ладонь ему на грудь. Под тканью сердце билось быстрее обычного. Каллан едва заметно напрягся, но не коснулся меня.

— Ты сейчас серьёзно собираешься ждать отдельного письменного разрешения?

— Пытаюсь понять, чего ты хочешь.

— Я только что сказала.

— Ты сказала много всего.

Я посмотрела на него секунду и внезапно устала от разговоров.

— Тогда вот уточнение.

Схватила его за ворот рубашки, потянула к себе и поцеловала. На этот раз он ответил почти сразу.

Первое мгновение Каллан ещё не двигался, оставляя мне пространство для отступления, но я сама прижалась ближе. Тогда его ладонь легла мне на талию, притянула осторожно, почти вопросительно, и поцелуй стал глубже.

На этот раз вокруг не было патрулей, крови на камне или необходимости кому-то что-то доказывать. Я сама привела его сюда и сама заперла дверь. Этого было достаточно.

Каллан целовал меня медленнее, чем прежде. Его рука скользнула по спине поверх платья, задержалась между лопатками, и я сама направила её ниже.

— Вот так.

Он понял сразу.

Я провела ладонью по его груди, потянулась под край рубашки и случайно задела бок. Каллан резко втянул воздух.

— «Царапина»? — спросила я, отстранившись ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо.

— Я не говорил, что не болит.

— Ты говорил, что всё в порядке.

— Это другое.

— Нет. Это медицинская разновидность вранья.

Угол его рта дрогнул.

— Не улыбайся.

— Я не улыбаюсь.

Разумеется, улыбался.

Я осторожно потянула рубашку вверх, обходя свежую повязку. Под пальцами открывались синяки, старые шрамы, следы последних дней — тело человека, который слишком давно привык считать повреждения обычной частью жизни.

На секунду поверх этого образа наложился другой: серебристо-белые глаза, чужой голос, те же руки, двигающиеся с нечеловеческой скоростью.

Я остановилась.

Каллан сразу заметил и убрал руки с моей талии.

— Алиса?

Я посмотрела на него внимательнее. На знакомое лицо, тёмные глаза, спокойное ожидание. Потом снова на его руки.

Те же самые.

Но сейчас — его.

— Подожди секунду.

— Хорошо.

Мне понадобилось совсем немного времени. Не чтобы перестать бояться — страх никуда не делся и вряд ли должен был исчезнуть по команде. Просто чтобы напомнить себе, кто сейчас стоял передо мной и кто именно принимал решение.

Я снова положила ладонь ему на грудь.

— Всё.

На этот раз первой притянула его обратно к себе.

Страх не исчез, и я не собиралась делать вид, что должен. Я могла хотеть Каллана и одновременно помнить, чем он способен стать. Одно не отменяло другое. С Дамиэном я уже проходила удобную схему, в которой чувство автоматически требовало доверия, а доверие — отказа от сомнений. Второй раз я в такую конструкцию не собиралась.

Я сама приблизилась к Каллану и снова коснулась его.

— Теперь можно.

Он провёл ладонью по моей талии осторожнее, чем раньше, и я почти сразу усмехнулась.

— Только не настолько.

— Ты только что сказала…

— Я сказала «можно», а не «обращайся со мной как с хрустальной вазой».

— Вазы обычно не спорят.

— Значит, тебе попадались скучные вазы.

Он тихо рассмеялся у моего виска, и остаток напряжения наконец стал чем-то другим — тёплым, живым, почти лёгким.

Дальше мы уже меньше разговаривали. Одежда постепенно оказалась на стуле и возле кровати; застёжка платья зацепилась за волосы, я дважды напомнила Каллану о повязке, а когда он всё-таки потянулся слишком резко, получила повод шлёпнуть его по руке. Он только хмыкнул и в следующий раз двигался осторожнее.

Впервые я смотрела на него не как на раненого, которого нужно осмотреть, и не как на человека, от которого следует ждать опасности. Под пальцами были плечи, тёплая кожа, старые светлые шрамы, напряжённые мышцы живота и следы последних дней. Я знала, что часть этого тела когда-то переставала ему принадлежать, но сейчас чувствовала совсем другое: как он замирает от моего прикосновения, как дыхание становится глубже, как внимательно он следит не за каждым моим словом, а за самой реакцией.

Когда его губы коснулись моей шеи, я запрокинула голову и притянула его ближе. Ладонь прошла по спине, задержалась на бедре, и Каллан изменил движение в тот же момент, когда почувствовал моё напряжение. Не остановился испуганно и не превратил близость в бесконечный допрос — просто понял.

Так было и дальше. Иногда я сама задавала темп, иногда позволяла ему вести; перехватывала его руку, если хотела иначе, или приближалась сильнее вместо ответа. Каллан принимал эти движения так же естественно, как я принимала его.

Наверное, именно поэтому всё постепенно перестало ощущаться как проверка. Между нами не было одного большого решения, после которого согласие считалось выданным навсегда. Были десятки маленьких — его и моих, сменяющих друг друга настолько естественно, что в какой-то момент я перестала их считать и просто позволила себе быть рядом с ним.

В какой-то момент я перестала отслеживать, кто из нас сделал следующее движение первым. Каллан оказался ближе, его губы снова нашли мои, а ладонь скользнула по бедру медленно, уже без прежней осторожности. Я ответила так же прямо, притянув его к себе.

Остатки одежды стали мешать окончательно.

— Бок, — напомнила я, когда он попытался повернуться привычным движением.

— Помню.

— Очень надеюсь.

Он усмехнулся мне в губы, и через секунду мне стало уже не до разговора.

Мы перебрались на кровать осторожнее, чем хотелось обоим. Рана Каллана сама решила распределение ролей: стоило ему попытаться перенести вес на больную сторону, как я тут же заставила его лечь обратно.

— Даже не начинай.

— Я ничего не сказал.

— У тебя лицо сказало.

— Моё лицо сейчас занято другим.

Проверить это утверждение он не дал.

Я оказалась сверху скорее из практических соображений, но очень быстро поняла, что мне нравится и другое — его взгляд, руки на моих бёдрах и редкое ощущение, что именно я определяю, насколько близко подпущу его сейчас.

Каллан не торопил. Только следил за мной, пока я сама не сократила оставшееся расстояние.

На этот раз никакого страха не пришло.

Было тепло его кожи, сбившееся дыхание и моё собственное совершенно ясное желание продолжать.

В какой-то момент я перестала понимать, где заканчиваются осторожность, шутки и необходимость помнить о его ране и начинается что-то другое.