Его голос звучал всё надрывнее, по лицу текли брызги лианового сока — в отличие от нас он не заслонился.

— Пранья? — неловко спросил Видура.

Я покачала головой. А потом собрала в руку хвост от сатики, перехватила меч за лезвие и двинула Арунотаю навершием по затылку.

— Пранья! — вскрикнули сразу несколько стражников, но ко мне не двинулись.

— Глава не в состоянии принимать решения, — тяжело произнесла я. — Присмотрите за ним, пока я воспользуюсь силой этого человека, — я кивнула на Чалерма, — чтобы остановить разрушения.

И с этими словами встретилась взглядом с Чалермом Гийат.

Ритуал очищения требовал полного покоя разума. У нормальных махарьятов это не вызывало сложностей даже в такое напряжённое время, а мы с Чалермом были нормальными махарьятами. К счастью, этот ритуал не требовал круга. Храмовый круг разбила ещё я, когда спасала Вачиравита, а теперь он был весь завален трупами… и мне не стоило думать об этом перед началом.

Мы отошли в сторонку, туда, где пара ближайших древодомов уже распалась, оставив по себе лишь кучки белых досок от перекрытий да липкий, травянистый запах. В дыре между оставшихся крон на ясном небе сияло солнце, что было весьма кстати.

— Я сзади или ты… вы? — Чалерм глянул на меня неуверенно. Земля вздрогнула.

Я скривилась, возвращая себе равновесие. Обряд очищения создавался для одного человека. Конечно, случалось, что его проводили слабые махарьяты или охотники, потратившие слишком много махары непосредственно перед обрядом, так что требовалось объединить усилия. В таких случаях участники вставали гуськом и как бы притворялись одним человеком, двигаясь синхронно, как в танце.

Чалерм довольно резонно предполагал, что я не захочу поворачиваться к нему спиной. Однако если сзади буду я, то мой нос упрётся ему в загривок — а стоять следовало как можно ближе друг к другу.

— Ты, — в конце концов решила я. Если Чалерм потерял рассудок настолько, что решит меня убить прямо во время ритуала, он может это сделать, повредив моё жизненное ядро, и тут уж будет всё равно, как мы стоим. А так, раз я решила ему доверять, то и нет разницы. Я прикинула, какие ещё элементы надо согласовать заранее. — Слева направо, твоя верхняя рука, встаём после изъянов.

Чалерм кивнул и снял окровавленную чокху. В чём-то он была прав: я окинула себя взглядом и размотала сатику. Под ней на мне было безрукавное чоли с открытой спиной — двигаться не помешает. Вот длиннющая юбка-солнце с бахромой — не самое подходящее облачение для ритуала, но не снимать же её передо всеми стражниками. Они, кстати, таращились на нас с недоумением. Ну да, они небось ритуал очищения разве что издалека видели, и понятия не имеют, о чём мы.

— Последите, чтобы нас ничто не отвлекло, — сказа я им. — Особенно глава.

Видура кивнул. Пока мы с Чалермом договаривались, он предусмотрительно связал бесчувственному Арунотаю его длинные рукава за спиной, что я сочла весьма мудрым решением.

Чалерм критично оглядел себя и вздохнул. Я понимала: для ритуала вообще-то следовало расписать тело определённым образом: ладони и ступни красным, лоб — белым, на лодыжки надеть браслеты с бубенцами… Но придётся обойтись без этого всего.

Чалерм опустился на траву рядом со своим мечом, который положил, когда раздевался. Потянулся к нему — я напряглась, но он всего лишь порезал себе руку, после чего растёр кровь на обе ладони. Я невесело хмыкнула. К нашим услугам были реки крови от тел в храме, но мертвечине не место в очищающем ритуале.

Он молча протянул ко мне горсть, в которой набиралась лужица. Я на мгновение растерялась — не каждый день подозрительные мужчины предлагают мне свою кровь. Но быстро собралась с мыслями и окрасила свои ладони тоже, после чего Чалерм быстро залечил ранку. Запах его крови почему-то раздражал меня сильнее, чем запах крови покойников в храме, да и вообще сразу захотелось отмыть руки.

— Запевай, — бросила я, садясь к нему спиной, как можно ближе.

Он вдохнул поглубже и взял ноту — высоковатую, как мужчины вечно делали, так что я жестом показала ему уйти пониже. Чалерм послушался, и теперь я смогла без натуги подхватить. Некоторое время мы мычали, настраиваясь. Земля вздрагивала, трещали падающие стволы, где-то орали люди. Ото всего этого следовало отвлечься, отцепиться, перестать обращать внимание, но при этом не отталкивать, не отвергать в гневе или отчаянии.

Стоило проговорить про себя эту мысль, как моё сознание легко скользнуло в пустоту безвременья по накатанной годами медитаций колее. Теперь все звуки и дрожь земли слились для меня в общий гул мира, тон которому задавали наши с Чалермом голоса. Моё сознание зависло в небытии, там, где полусон-полуявь приносят более чёткое понимание всего сущего, чем можно достигнуть, вечно оставаясь в его пределах.

Я почувствовала легчайшее касание — бережное, осторожное, словно спрашивающее позволения. Значит, Чалерм тоже погрузился в медитацию. Я потянулась к нему навстречу и установила связь — без раздумий, без колебаний. Теперь наши сознания смыкались, как две капли масла, пролитые на стол рядышком. То, что было в нём, стало во мне, и то, что было во мне, стало в нём. Сейчас было бы возможно изучить его разум и выяснить, что в нём таится, но — я доверилась Чалерму, а он доверился мне не для того, чтобы заниматься тут исследованиями. Если бы он мне в голову полез, разве стала бы я терпеть? И если я преступлю границы его доверия, разве станет он снова проводить со мной ритуал?

Пока каверзные мысли не выдернули меня из транса, я решила начать наговор.

— Есть в мире великая гора, на вершине той горы великий дворец, в сердце того дворца великая сила. Заключив в себе ту силу, встаю на колени, чтобы просить о великой милости-и-и.

Ритуальные куплеты полагалось бормотать на одной ноте, растягивая только последний слог, чтобы отметить переход к следующей части. Звук слов при таком произнесении становился похож на узор или плетение волос — частыми штрихами пряди, а потом длинный хвостик.

Чалерм повторял за мной слово в слово, и его низкий голос приятно оттенял мой. После всего невежества Саинкаеу таким облегчением было слышать, что кто то знает то же, что и я.

— Мне не нужны ни тугой бубен, ни звонкий колокол, ни алое одеяние, ни священные огни — ни в восьми, ни в шестнадцати факелах. Голос мой будет слышен и услышан благодаря одной только силе своей, ибо те, к кому я обращаюсь, чутки и внимательны, а слух их не знает грани-и-иц.

Я поклонилась, сложив руки в молитвенном жесте, и почувствовала, что волосы Чалерма упали на мою голую спину — он тоже кланялся.

— Да пребудет благодать вечно с величайшим четырёхликим защитником в жасминовом венке. Взор его простирается на все четыре стороны, и ничто не может от него скрыться. Как весь мир для него на ладони, так пусть и мой обряд станет виден ему. О бессменный страж, даруй защиту моему сознанию ото всякой напасти и не допусти среди нитей моего заклинания гнилых волокон, как не допускаешь ты демонов в небесные чертоги-и-и.

Я выдала это на одном дыхании, а вот Чалерм не договорил — но я тут же поняла, почему. Он сделал новый вдох, чтобы подхватить фоновую ноту ровно в то мгновение, как я закончила, и тем самым избежать тишины. Я вторила ему и позволила выбрать, к кому обратиться следующим, а сама уже ощущала пристальный взгляд четырёхликого Пхра Пхрома на затылке.

— Да не оставит добродетель повелителя всего света, что разъезжает по небу в огненной колеснице, запряжённой семью днями недели, семью цветами радуги. Полыхающий меч его разрубает тьму и быстрее ветра мчатся жгучие стрелы. Силу твою призываю, о пламеликий, дымноволосый, златокожий победоносный воитель, и пусть тот, на кого я направлю её, не утаит и облачка тьмы, а весь будет просвечен насквозь твоими лучами, как прозрачный нефри-и-ит.

На сей раз я оставила наговор чуть раньше, чтобы не упустить путеводный тон, связующий части заклинания воедино. Макушку припекало — верный знак, что Кхрут услышал наш зов и обратил своё огненное внимание на нашу, выражаясь поэтично, великую гору.