— Будем надеяться, что никто ничего не понял, — устало ответил я, оглядывая свежие мозоли на руках.

…Две новые пушки стояли передо мной, ещё горячие на солнце, будто вчерашний жар так и не отпустил их толстых стволов. Я провёл ладонью по гладкой поверхности: металл приглушённо звенел, будто отзываясь на прикосновение. Калибр был меньше прежнего — пусть, зато ствол длиннее и толще; каждый миллиметр прибавки давал шанс выдержать давление от усиленного заряда. Слишком многое зависело от того, оправдают ли себя эти новые расчёты.

Но теперь же нам оставалось только проверить то, что мы сделали.

Стрельбище выбрали на ровной низинной полосе у воды, чтоб далеко не катить пушки. Земля там плотная и влажная; колёса шли тяжело, но надёжно. Мы повернули орудия так, чтобы стволы смотрели на лес — там, у старого осиновника, поставлены деревянные щиты. Четыреста метров — огромное расстояние для картечи. Я верил в то, что получится, только наполовину.

Я в последний раз осмотрел каналы стволов. Затем велел положить пороховой заряд — больше, чем обычно клали в пушки прежнего образца. Потом мы засыпали картечь, загремевшую в глубине ствола. Напряжение нарастало.

— Отойти! — крикнул я.

Разорвать может запросто. И ствол, и того, кто будет стрелять.

Меня, то есть.

Люди расступились.

Я присел, заслонил лицо локтем и поднёс фитиль к запальному отверстию. На мгновение показалось, что ничего не произойдёт. Но потом ударил резкий взрыв, качнувший воздух. Пушка отдёрнулась назад, оставив в земле борозду.

Цела, родимая! Выдержала и бахнула, как надо.

Переглянувшись, мы отправились к мишеням.

Я шел быстро, впереди всех, и первым увидел только то, что хотел увидеть: разорванные щиты, доски, разлетевшиеся щепками. Картечины пробили их насквозь и улетели дальше. Никаких сомнений не могло быть — на четыреста метров пушки били уверенно. Это очень много. Пушки Наполеона, насколько мне известно, осиливали стрельбу картечью максимум на триста метров.

Один из казаков, который только что сомневался в затее, присвистнул:

— Вот это… э-э… работа, Максим. Старые-то так далеко ядром едва брали.

Я подошёл к щиту и вытащил одну из вмятых картечин. Она была еще горячей.

…Загрузка на струги заняла почти полдня. Мы тащили пушки на катках, связывали верёвками и поднимали с помощью блоков. Когда наконец оба ствола оказались на палубе, надёжно закреплённые деревянными подпорками, я вытер пот со лба и почувствовал, как немного спало напряжение. Скоро пушки окажутся в Тобольске.

Мы сделали то, что должны были сделать. И сделали правильно.

Я стоял на стене Тобольска и смотрел на степь, откуда должна была прийти орда.

Утро выдалось тихим, безветренным. Иртыш внизу катил свои воды так спокойно, словно не знал, что скоро земля вокруг напитается кровью.

Тобольск. Моё детище. Моя крепость.

Я провёл ладонью по свежеструганному дереву. Казалось, что сосновые брёвна ещё пахли смолой, а на срезах выступали янтарные капли. Мы закончили строительство не так давно, работая как проклятые — рубили, тесали, ставили срубы башен, копали ров. Казаки ворчали, что я гоняю их хуже любого боярина, но никто не отлынивал.

Полторы сотни человек. Я мысленно пересчитал силы в который уже раз. Сто пятьдесят казаков против тысячи с лишним татарских воинов. Безумие, если смотреть на голые цифры. Но цифры — это ещё не всё. Будем надеяться на это.

Я пошёл вдоль стены, проверяя готовность в очередной раз. Первым делом глянул на мои новые пушки.

Бронзовые красавицы поблёскивали на солнце. Удлинённые стволы с толстым дулом — моя гордость. Обычные пушки стреляли картечью шагов на сто пятьдесят, от силы двести. Эти могли достать врага на четырехстах и дальше. Когда татары выкатят свои орудия, и начнут бить по стенам — наши пушкари ответят раньше, чем враг успеет прицелиться.

Во всяком случае, я на это очень надеюсь.

При каждом орудии стоял расчёт из трёх человек. Ванька, старший здесь, поднял руку в приветствии.

— Всё готово, Максим. Картечь отмерена, фитили сухие.

— Помни, Ваня, — я остановился рядом с ним, — первый залп даёшь по их пушкарям. Не по коннице, не по пехоте. По пушкарям. Смотри, как будут выкатывать пушки. Во все глаза смотри.

— Да помню я, помню, — усмехнулся он. — Ты уже раз десять говорил.

Раз десять. На самом деле больше. Но когда начнётся бой, когда вокруг будут свистеть стрелы и греметь выстрелы, легко забыть любые наставления. А мне нужно было, чтобы татарская артиллерия замолчала в первые же минуты.

Дальше по стене я проверил обычные пушки, которые мы привезли из Кашлыка. Все литье происходило пока там, но скоро я планировал начать работать с металлом и здесь.

Если, конечно, Тобольск устоит.

Ядра лежали аккуратными пирамидками, картечные заряды упакованы в холщовые мешочки. Пороха хватало с избытком.

Рядом лежали две нарезные пищали. «Кентуккийские винтовки» с нашими сибирскими оптическими прицелами. Спиральные нарезы в стволе, тщательно взвешенные свинцовые. Из таких пищалей был убит Кучум и его правя рука — мурза Карачи.

Сейчас пищали были распределены между лучшими стрелками. Их задача — выбивать татарских военачальников, когда те появятся в зоне поражения. Если повезёт, мы обезглавим вражеское войско ещё до того, как оно подойдёт к стенам. На это есть надежда, сын Кучума Маметкул, говорят, человек очень смелый и горячий. А смелость в бою часто имеет оборотную сторону.

Я спустился во двор острога, где кипела работа. Казаки таскали бочки с водой — тушить пожары, если татары начнут забрасывать нас горящими стрелами или подожгут острог еще как-то. У нас есть даже простенькие брандспойты для тушения пожара водой.

У западной стены двое бородатых мужиков возились с огнемётом, проверяя соединения труб и работу мехов.

— Как смесь? — спросил я, подходя ближе.

— Готова, Максим, — ответил старший, утирая пот со лба. — Хватит надолго.

Я кивнул. Огнемёты были страшным оружием. Смесь из топлёного жира, смолы и спирта горела даже на воде, прилипала к телу, к одежде, к щитам. Мы применим их, когда враг полезет на стены. Применим и будем слушать крики заживо горящих людей.

Война — грязное дело. Я знал это давно.

Следующим пунктом были мины. Основную надежду сейчас я возлагал именно на них. Деревянные пеньки с конусообразно выдолбленной сердцевиной, начинённые порохом, камнями и острой железной сечкой повиснут на внешней стороне стен на специальных крюках. Когда татары скопятся у подножия стен, готовясь лезть наверх, мы подожжём фитили.

Взрывы, осколки, паника. Всё, что нужно, чтобы сломать штурм.

Я сам изобрёл эту конструкцию. Сам испытывал, подбирая нужное количество пороха. Сил и времени потратил уйму. Но результат того стоил.

Обходя стены дальше, я остановился около полибола — моей удачной попыткой воссоздать древнегреческое изобретение. Цепная передача с эксцентриком позволяла выпускать болты почти непрерывно, пока стрелок крутил рукоять. Скорострельность, конечно, не сравнить с современным автоматическим оружием, но для шестнадцатого века — настоящее чудо.

Два полибола. Один на северной башне, другой на южной. Им точно найдется работа.

Я провёл рукой по внутренней стороне стены, где были натянуты подбои. Медвежьи и лосиные шкуры, вымоченные в воде, сшитые в единое полотно и закреплённые на расстоянии ладони от брёвен. Если вражеское ядро пробьёт стену, подбой поймает большую часть щепок, которые иначе превратились бы в смертоносные снаряды.

Некоторые казаки поначалу смеялись над этой затеей. Потом, когда я показал им, что делает деревянная щепка, летящая со скоростью пули, смеяться перестали.

Я снова поднялся на стену и посмотрел на юг. Пока что никого, но эта тишина — перед бурей.

…Ермак сидел за столом, перед ним лежала расстеленная карта — мы начертили ее совсем недавно. Напротив атамана стоял Савва Болдырев. Его Ермак ценил и часто ставил на самые опасные дела.