Ему вдруг остро, до боли в груди вспомнился Искер в день взятия — ветер с Иртыша холодный, пронизывающий, вода в реке тёмная, костёр у пролома в стене и решимость в глазах товарищей.

— Помрём, но дорого продадим свои головы.

Вспомнился и Ермак, как он стоял на валу, глядя на бегущих татар, и говорил просто:

— Вот и взяли, братцы, царство. Теперь держать надо, а это потруднее будет.

В Москве все иначе, но суть та же: решает неведомая судьба, кому стоять на земле твёрдо, а кому пасть в безвестности.

— Дорогу давай! — глухо рявкнул стрелец у дверей, что вели дальше, в сени. Бердыши легли крест-накрест, преграждая проход, потом так же чётко взлетели вверх. Двери приотворились, впуская волну тёплого воздуха с густым запахом воска и ладана.

В сенях за дверью было светло от больших окон — матовая слюда пропускала свет, преломляя и рассеивая его в десятки тусклых огоньков. Здесь потолки были ещё выше, своды расписаны райскими птицами и травами, пол выложен цветными изразцами. Тут говорили ещё тише, почти шёпотом, и ступали осторожно, словно боясь нарушить священную тишину.

На лавках вдоль стен сидели ожидающие высшего приёма: двое иноземцев в чёрных плащах с белыми воротниками — немцы, судя по острым чертам лиц, вероятно, из аптекарского приказа, рядом — восточный купец в чалме с рубином, перебирающий янтарные чётки.

К нему подошёл седой дьяк. Аккуратная седая борода расчёсана, тонкие губы поджаты, глаза внимательные. На груди — золотая цепь с медальоном, на пальцах — перстни с печатями.

— Черкас Александров, казачий сотник, — сказал дьяк негромко, но веско. — Государь Фёдор Иванович велел тебя милостиво выслушать. Борис Фёдорович Годунов будет при том присутствовать и вопросы задавать. Речь твою обдумай крепко: начнёшь с челобитья, как положено — «бьёт челом холоп твой», и дальше ровно, без криков и жестов лишних. Помни: государь наш кроток и благочестив, церковные дела любит, а Борис Фёдорович зорок и дела военные и государственные разумеет превосходно. Не хвались попусту, но и службы своей и товарищей не умаляй. Скажешь про нужды — хлеб, оружие, порох, людей — скажи точно, сколько и куда доставить. Ясно говори, коротко, по-военному. Понял?

— Понял, — коротко ответил Черкас. — Скажу по правде, как есть.

— Вот и держись правды, она в цене нынче, — дьяк обозначил нечто похожее на улыбку. — Не забывай и про крещение сибирских народов, государь благочестие превыше всего ставит. И ещё — когда Борис Фёдорович спрашивать будет, в глаза ему гляди прямо, но не дерзко. Он ценит прямоту, но гордыню не терпит. Ступай, готовься. Скоро позовут.

Он отошёл, шурша парчовым кафтаном. Черкас почувствовал, как где-то под грудиной разжалось напряжение. Он прислонился к стене, расписанной виноградными лозами, и закрыл на миг глаза. Опять подумал о людях за Уралом — как они там, в далеком Кашлыке, ждут вестей из Москвы. О том, что эта палата, всё это золото на стенах, парча, соболя, драгоценные камни — лишь другая сторона того же дела: воли державной. Если воля московская протянется за Урал твёрдой рукой — земля удержится, станет русской навсегда. Если нет — сгинут все их труды, и кости казачьи побелеют по берегам сибирских рек без памяти и славы.

Двери в глубине, ведущие в сторону Грановитой палаты, распахнулись с тихим вздохом. Сквозь приоткрытую алую занавесь на мгновение сверкнуло золото — не просто богатство, а живой свет от множества свечей и лампад, отражённый в окладах икон, в позолоте резьбы, в парче одежд. Показалось даже, что оттуда повеяло теплом иным — не печным, а каким-то высшим, божественным, как от алтаря во время литургии.

Черкас даже мотнул головой, чтоб сбросить наваждение. Не только праведные указы оттуда исходили, не только добрые слова слышали те стены, поэтому будь настороже, не позволяй чувствам победить разум, сказал он себе.

Вышел окольничий — высокий, статный, несмотря на годы, в тёмном кафтане с золотым шитьём. За ним — думный дьяк с острым взглядом и тонкими пальцами, привычными к перу. Двое стрельцов у дверей мгновенно выпрямились, взяв бердыши на караул. Окольничий провёл взглядом по ожидающим в сенях, словно выбирая, и остановил его на Черкасе. В этом взгляде было понимание и даже некоторое сочувствие — может, сам когда-то стоял так же перед высокими дверями.

— Сотник ермаковых казаков Черкас Александров, — произнёс он сухо, официально, но не враждебно, без злобы и высокомерия. — Государь Фёдор Иванович повелел принять. Борис Фёдорович Годунов изволил быть при том, слушать будет о делах сибирских.

Черкас сделал шаг вперёд от стены, остановился и поклонился, как учили его когда-то: не слишком низко, что выглядело бы подобострастие, но и не гордо — с достоинством воина, который знает себе цену, но чтит власть государеву. Окольничий чуть кивнул, одобряя. Стрелец открыл дверь шире, и в сени хлынул золотой свет, аромат ладана и воска, звук тихого пения — где-то в глубине палат шла служба.

— Пойдём, — сказал окольничий просто, по-человечески, и Черкас почувствовал идущую от него поддержку.

Черкас вдохнул глубоко — раз-два, раз-два, совсем как перед атакой, когда надо собрать силы в кулак, и шагнул следом. Он слышал, как позади сдержанно шуршат кафтаны провожающих взглядами, как где-то высоко, над камнем и золотом дворцов, над суетой человеческой, в холодном воздухе реет колокольный звон — длинный, ровный, московский, такой, какого нет нигде больше на Руси.

Впереди была палата, где сидел кроткий и благочестивый государь Фёдор, последний из рода Рюриковичей на троне, и рядом — зоркий, умный Борис Годунов, тот, кто в эти смутные годы держал страну в железном кулаке, не давая ей рассыпаться.

Ведь все именно так, да? Царь и Годунов и вправду такие, подумал Черкас, заставляя себя не сомневаться в успехе. Они помогут!

Перед самым порогом Грановитой палаты Черкас ещё раз потрогал мешочек с печатями — как воин щупает эфес перед битвой, убеждаясь, что оружие на месте — и, перешагнув высокий порог, поклонился. Стрелец за его спиной плавно, почти беззвучно закрыл дверь.

От автора:

Взял небольшую паузу в динамике, сделал одну главу с большим количеством описаний «немного под старину». Не знаю, правильно ли поступил, но что есть, то есть! Она, в принципе, очень атмосферная! Я старался!))

Палата ошеломила великолепием. Своды высотой в три человеческих роста были расписаны библейскими сценами — там Самсон раздирал пасть льву, Давид шёл на Голиафа, Иисус Навин останавливал солнце. Стены покрывала золотая резьба такой тонкой работы, что казалось — это не камень, а застывшее золотое кружево. Окна — узкие, высокие — были забраны не слюдой, а настоящим стеклом, через которое лился дневной свет, преломляясь в хрустальных подвесках паникадил. Пол устилали ковры такие толстые, что нога утопала, как в мягком мху.

В дальнем конце палаты, на возвышении в три ступени, стояло кресло. Резное, крытое алым бархатом, с золочёными львами на подлокотниках. В нем сидел человек лет тридцати пяти, бледный, с жидкой русой бородкой, в тёмном кафтане, расшитом жемчугом. На голове — шапка с образками святых, в руке — чётки янтарные. Это был царь Фёдор Иоаннович, сын Грозного. Как не похож на отца! Взгляд кроткий, отрешённый, устремлённый куда-то поверх головы Черкаса, словно царь видел что-то иное, недоступное простым смертным.

Рядом с креслом, чуть позади, стоял другой человек — высокий, плотный, с окладистой тёмной бородой, в парчовом кафтане цвета спелой вишни. Лицо красивое, правильное, но с той печатью властности, которая делает красоту грозной. Глаза карие, внимательные, изучающие — смотрели прямо на Черкаса, и от этого взгляда по спине пробежал холодок. Борис Годунов. О нем и говорить не надо, всё написано в его осанке, в повороте головы.

У стен палаты выстроились бояре — человек десять в дорогих одеждах, все с золотыми цепями на груди, с перстнями, сверкающими при каждом движении. Лица надменные, холодные, оценивающие. В углу, за небольшим столиком, сидел дьяк с пером наготове — записывать каждое слово. У дверей застыли четверо стрельцов в парадной форме — алые кафтаны расшиты золотом, бердыши начищены до зеркального блеска.