У самой избы сидели трое стражников. Двое сидели на колоде, лежащей на земле, третий прохаживался, изредка поглядывая на дверь. Все трое были в стёганых халатах до колен, подпоясаны кожаными ремнями с металлическими бляхами; на головах — войлочные шапки с меховой оторочкой. На поясе — сабли в ножнах, у одного при мне заметен был короткий кинжал.

Через полчаса наблюдения картина прояснилась. К дому подошла женщина в длинном халате и подала стражнику миску с чем-то дымящимся. Он отодвинул засов, скользнул внутрь и вышел через несколько минут с пустой миской — значит, пленного кормили.

Я перевёл трубу и осмотрел береговую линию. У самой воды стояли вытянутые лодки — их было немало, преимущественно долблёнки, которые вмещали по три — четыре человека, и несколько более крупных составных лодок на восемь — десять гребцов. У берега копошились люди: кто-то чинил сети, двое смолили борт перевёрнутой лодки, женщины потрошили рыбу и складывали её в берестяные короба. Собаки носились поблизости, обнюхивая остатки и громко ворча.

Собак в улусе действительно было много — примерно два десятка. Большинство напоминали лайк с закрученными хвостами; встречались и крупные псы, похожие на волков. Привязанных я не видел ни одной. Все бегали, где хотели.

Татар я различал по осанке и одежде. Местные воины носили привычные халаты и шапки, вооружение у них было простым — луки, сабли; кучумовцы выглядели иначе, куда более богато. Я насчитал около тридцати двух таких «официальных» воинов. Помимо них по улусу ходило ещё значительное число вооружённых людей — по моим прикидкам, в сумме вооружённых могло быть до полутора сотен.

В середине дня из леса, со стороны, противоположной моему наблюдению, подъехал отряд всадников — пятнадцать фигур. Они были запылены, лошади уставшие; во главе ехал человек в богатом халате, расшитом серебряной нитью. Его встретил один из командиров, и они уединились у большого сруба, куда вскоре прошли вместе — видимо, обсуждали какие-то приказы.

Днём жизнь в улусе бурлила: кто-то отплыл вверх по течению, другие грузили тюки и мешки — явно готовилась торговая отправка или вывоз дани. Женщины занимались хозяйством, дети играли во дворах, по двору разносился запах дыма и готовящейся пищи. Стража чаще стала переходить сменами; к вечеру предыдущие охранники ушли в соседнюю избу, а на их место пришли другие, более настороженные.

Когда солнце клонилось к закату, я увидел, как к большому срубу подошёл тот самый командир в богатом одеянии. Стражники расступились, впустили его; он провёл внутри некоторое время и вышел с хмурым лицом, что сразу насторожило стражу — они заметно напряглись.

Мне становилось ясно: времени у нас мало. Усиление охраны и появление подкреплений — тревожный знак. Подойти к избе было непросто: у берега до первых строений открытое пространство метров пятьдесят, дальше шли проходы между избами. Всюду были люди и бегали собаки.

Теперь ждем Хасана. Он должен сказать последние новости, и сразу начнем действовать.

Осень окутывала сибирские леса холодным дыханием. Туман стелился между соснами и елями, словно серые лоскутья, цепляясь за ветви. В лесной стоянке хана Кучума, устроенной в глухой чаще недалеко от захваченного Ермаком Кашлыка, царила напряжённая тишина. Воины молча расступались, пропуская носилки с телами.

Хан Кучум вышел из своей юрты, обитой войлоком и расшитыми коврами. Его тёмные глаза сузились, когда он увидел принесённое. Седая борода дрожала от порыва холодного ветра. За ним следовали приближённые — мурзы в богатых халатах, несколько военачальников в кольчугах поверх тёплых кафтанов.

Носильщики осторожно опустили ноши на пожухлую траву перед ханской юртой. Первое тело лежало без головы, в испачканной кровью шаманской одежде. Рядом — второе: вогул, по виду простой охотник или рыбак. Оба тела были истыканы стрелами; многие древки сломаны, другие торчали под разными углами.

Кучум подошёл ближе. Его шаги в мягких кожаных сапогах почти не слышались на влажной земле. Он остановился в трёх шагах от обезглавленного тела, сложив руки на груди. Золотая брошка на тюбетейке тускло отразила бледный свет пасмурного дня.

— А это точно он? — спросил хан, не отрывая взгляда от трупа. Голос его был ровен, но в нём чувствовалась сдерживаемая ярость.

— Точно, великий хан, — ответил один из воинов, принёсших тела.

Ветер донёс запах крови и смерти; где-то вдалеке каркнул ворон.

— Как это случилось? — голос хана стал ещё тише, и для тех, кто знал его, это показалось страшнее крика.

Мурза Карачи шагнул вперёд и тихо произнес:

— Казаки выследили его. И убили.

Кучум перевёл взгляд на второе тело.

— А второй кто? — спросил хан.

— Наверное, человек Кум-Яхора, — ответил Карачи, поправляя рукоять сабли. — Шёл ему навстречу.

— Так его и выследили, — мрачно произнёс хан, обходя трупы и осматривая их со всех сторон. Советники молча стояли на почтительном расстоянии.

— Да, — подтвердил Карачи.

Кучум остановился у обезглавленного тела. Кровь уже запеклась и почернела; шея была неровно обрублена — голова, судя по виду, отлетела не с одного удара.

— Почему отрезана голова? — спросил он.

Карачи помолчал, подбирая слова.

— Вместе с казаками, выходит, были и вогулы, — сказал он наконец. — На телах видны вогульские стрелы. Вогулы не смогли казнить Кум-Яхора, утопив в воде — он выжил. А теперь его… добили уже иначе — отрубили голову. Чтоб точно стал мертв. Казаки так не поступают.

Лицо хана окаменело. Он повернулся к своим советникам; в глазах его играли тёмные искры гнева.

— Получается, вогулы наши враги? — спросил он.

— Можно и так сказать, — осторожно произнёс Карачи. — Они действовали совместно с казаками.

Кучум сжал кулаки; костяшки пальцев побелели.

— Мы можем уничтожить род, который убил Кум-Яхора? — тихо спросил он.

Карачи помедлил. Ветер шевелил полы его халата. Наконец мурза ответил:

— Можем… но тогда врагом станут все вогулы этих земель. Их много, великий хан. Нас больше, но…

Кучум резко махнул рукой, обрывая рассуждения.

— Если мы будем прощать подобное, будет ещё хуже. Нас перестанут бояться. Перестанут уважать. Каждый охотник посчитает, что может поднять руку на людей хана.

Он помолчал, глядя на свинцовое небо, затянутое низкими тучами. Где-то далеко донёсся крик перелётных птиц.

— Подумай, как поступить до завтрашнего дня, — сказал хан Карачи. — Как надо сделать. Но прощать это нельзя. Кровь требует крови.

— Да, великий хан, — поклонился Карачи.

Кучум ещё раз взглянул на труп. Его лицо оставалось непроницаемым. Он развернулся и направился к юрте. Полог опустился за ним.

— Унесите тела, — приказал Карачи воинам.

Воины подняли носилки, и процессия двинулась дальше, оставляя на пожухлой траве тёмные пятна крови.

Карачи остался стоять один; он долго смотрел им вслед, и лицо его становилось всё мрачнее. Вокруг не было никого — люди разошлись по своим делам. Только часовой вдалеке стоял на посту. Мурза понимал, какими тяжёлыми могут быть последствия, если выполнить приказ хана. Вести войну с вогулами — значит воевать с самой тайгой. Атаковав внезапно, можно было вырезать один род, но что потом? Остальные уйдут глубоко в леса и начнут нападать на татар.

Карачи покачал головой и прошептал тихо-тихо:

— Кучум, ты не должен править этой землей. Ты поддаешься эмоциям. Ты глуп.

Сказав это, он огляделся, как будто опасаясь, что кто-нибудь мог услышать крамольную мысль. Вокруг снова остались только деревья, туман и свинцовое небо. Мурза запахнул халат плотнее и направился к своей юрте; ему предстояло думать всю ночь.

…Ночь ещё была тёплая для осени. Мы с Прохором находились в на маленькой прибрежной полянке недалеко от улуса и всматривались в темноту. Мы ждали Хасана уже почти час, и напряжение крепло с каждой минутой.