Боевой ход я делал шириной в полторы сажени — чтобы двое могли разойтись, чтобы можно было протащить раненого или подвезти заряды к пушке. Настил из лиственничных плах, перила по внешнему краю. С внутренней стороны — лестницы, пологие, широкие, по которым легко подняться даже с грузом.

Бойницы я устраивал двух видов. Для ручного огня, узкие, расширяющиеся внутрь, и для пушек, широкие. Каждая пушечная бойница имела сток для воды — я не забывал, что здесь зимой наметает снега по самую крышу.

О крыше разговор особый. Многие крепости стоят с открытым боевым ходом — и защитники мёрзнут, мокнут, страдают. Я решил иначе. Над всей стеной я велел возвести навес — двускатный, крытый. Широкий, с выносом по обе стороны. Дождь, снег, ветер — всё это теперь не касалось защитников на стене.

Поэтому опоры — столбы из лиственницы, врытые в тело стены ещё при трамбовке. Стропила — лёгкие, но прочные, с запасом на снеговую нагрузку. Крыша — в три слоя, с промазкой смолой. Такая простоит десятилетия без ремонта.

Плотники работали в две смены. Стук топоров не смолкал от рассвета до заката. Пахло свежей древесиной, смолой, потом. Люди уставали, но уже не жаловались — видели, как растёт стена, как обретает законченный вид. Это была уже не груда утрамбованной земли — это была крепость.

В середине июня случилось небольшое испытание. Ночью налетела гроза — страшная, с градом размером с голубиное яйцо. Дождь лил, как из ведра. Я не спал до утра, сидел под навесом и слушал, как грохочет небо. Утром обошёл всю стену. Ни единой промоины, ни единой трещины.

— Крепка твоя стена, Максим, — сказал Мещеряк. — Что ей гроза — ей и пушки не страшны.

— Посмотрим, — ответил я. — Вот достроим кровлю — тогда и проверим.

Двадцатого июня крыша была закончена. Я прошёл по всему периметру, проверяя каждый участок. Стена стояла монолитом — массивная, мрачная, увенчанная тёмной крышей. Бойницы смотрели на все стороны света. Лестницы вели на боевой ход через равные промежутки. Всё было готово.

Оставалось последнее — испытание огнём.

Я велел выкатить одну из наших тяжёлых пушек и установить её в ста саженях от стены. Зарядили полным зарядом, чугунным ядром. Целились в середину стены — там, где нет ни башен, ни ворот, чистый землебит.

Выстрел ударил по ушам. Ядро врезалось в стену — и увязло. Я подбежал, осмотрел место попадания. Воронка глубиной в четверть аршина, не больше. Несколько веток армирования обнажилось, торчали из стены как сломанные кости. Но сама стена стояла.

— Ещё раз, — скомандовал я. — В то же место.

Второе ядро попало рядом с первым. Воронка расширилась, но не углубилась. Третье ядро — то же самое. Землебит крошился, но не поддавался. Лиственничные брёвна и ветки внутри распределяли удар, не давая разрушению распространяться.

— Хватит, — сказал Ермак. Он стоял рядом, наблюдая за испытаниями. — Вижу — крепка стена. Крепче каменной.

— Каменная бы раскололась, атаман. А эта только мнётся. Её можно бить день, два, неделю — и она выстоит.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Добрый город ты нам строишь, Максим. Такой не стыдно столицей назвать.

Я молча кивнул. Город ещё не был готов — оставались дома, улицы, храмы, склады. Но главное было сделано. Стена стояла — четыре версты неприступной твердыни, сорок бетонных башен, тысячи пудов утрамбованной земли и лиственничных брёвен.

Тобольск обретал свои стены.

Той ночью я впервые за несколько месяцев спал крепко, без снов. Руки ныли от бесконечной работы, спина не разгибалась — но на душе было светло. Я строитель, я построил. Это простое и древнее чувство, знакомое каждому, кто когда-либо возводил что-то своими руками.

Утром я снова стоял на холме и смотрел на город. Стена охватывала его защитным кольцом — серая, массивная, вечная. Башни высились над ней как стражи. Иртыш нёс свои воды внизу, сверкая под утренним солнцем.

Здесь будет столица. Здесь будет жить Сибирь.

— Лодки! Три лодки! — закричал кто-то.

Я приложил ладонь козырьком ко лбу. Действительно, показались три больших судна приближались к Тобольску, в котором сейчас был и я, и Ермак. Размером они походили на наши струги, но конструкция была несколько иной — борта повыше, нос более острый. Шли они под парусами и на вёслах, довольно резво для гружёных судов. На похожих до зимы приплывал строгановский приказчик.

Не он ли снова явился? Еще раз захотел быть брошенным мордой в грязь?

Ермак скоро был на пристани. Рядом с ним стояли сотники — Иван Кольцо, Матвей Мещеряк и другие.

— Что скажешь, Максим? — спросил Ермак, не отрывая взгляда от приближающихся судов.

— Не татары, понятное дело, — ответил я, пожалев, что нет с собой подзорной трубы. — Но кто именно — разглядеть не могу.

Мы спустились к берегу. Казаки уже высыпали на стены, многие с оружием. Пушкари заняли свои места — после разгрома Кутугая мы не слишком расслаблялись.

Лодки подошли ближе, и я разглядел на переднем судне стяг с двуглавым орлом. Государев стяг!

— Из Москвы, — нахмурился Иван Кольцо. — Вот уж кого не ждали.

Три судна причалили к берегу, выбросили сходни. С переднего судна первыми сошли стрельцы в красных кафтанах — человек двадцать, при бердышах и пищалях. За ними появились двое в богатых одеждах.

Первый — худощавый мужчина средних лет в тёмном суконном кафтане, отороченном мехом. Лицо умное, внимательное, с аккуратно подстриженной бородкой. Глаза цепкие, оценивающие — сразу видно человека, привыкшего замечать всё и делать выводы.

Второй — помоложе, широкоплечий, в кафтане стольника. Этот держался по-военному прямо, рука привычно лежала на рукояти сабли. Стрельцы выстроились за его спиной, ожидая приказов.

Ермак шагнул вперёд. Я последовал за ним вместе с сотниками.

— Кто такие будете? — грубовато спросил атаман.

Худощавый ответил. Негромко, спокойно.

— Думный дьяк Посольского приказа Василий Яковлевич Щелкалов. Прибыл по государеву указу к атаману Ермаку.

— Стольник Дмитрий Петрович Салтыков. Отряжен по государеву делу для охраны посольства.

Ермак кивнул, будто каждый день встречал таких высоких гостей. Никакого удивления на лице. Хотя на деле от таких новостей глаза должны на лоб полезть. Думный дьяк Посольского приказа — фигура важная до безумия.

— Ермак — это я. Добро пожаловать в Сибирь, гости московские. Коли от государя — милости просим.

Щелкалов огляделся, и я заметил, как его глаза расширяются при виде стен и башен. Он владел собой, но удивление чувствовалось.

— Благодарствуем за привет, атаман. Долог был путь, но, вижу, не напрасен. Слухи о делах твоих сибирских до Москвы доходили, но и слухам не веришь, пока своими глазами не увидишь.

— Увидишь, — сказал Ермак. — Пойдём, покажу, что мы тут построили.

Мы повели московских гостей вдоль стены. Я наблюдал за их лицами и с трудом сдерживал удовлетворение. Щелкалов и Салтыков старались сохранять невозмутимость, но получалось у них не всегда хорошо.

— Что за камень такой? — спросил Щелкалов, проведя рукой по серой поверхности башни. — Не видал прежде. Не кирпич, не тёсаный камень.

— Литой камень, — ответил я. — Из песка, извести и иных составов. Застывает крепче природного.

Щелкалов посмотрел на меня долгим взглядом:

— А ты кто будешь?

— Максим, — сказал Ермак. — Мастер. Без него ничего этого не было бы.

Дьяк кивнул, запоминая. Я видел, что он отмечает каждую деталь — и башни, и пушки на стенах, и все остальное. Не знаю, зачем он явился, но что попутно в его обязанности входит разведка и установление «что тут и как», однозначно.

Мы поднялись на стену. Отсюда открывался вид на внутренность города. Жилых построек внутри пока было немного — казармы, кузницы, литейки, склады и прочее. Большая часть людей пока жила в шатрах и во времянках. Строительство продолжалось.

— Жителей пока мало, — сказал Ермак. — Те, кто работает, да казаки. Но место готовим для многих. Город должен стоять крепко.