— Получается, что так, — нехотя ответил Черкас. — Не выполнили мы того, зачем шли. Вернёмся с пустыми руками.

Гаврила Никитич покачал головой, изобразив сочувствие.

— Эх, сотник, сотник… Нечего вам в той Сибири делать! Там только погибнуть можно. Кучум новое войско собирает, а у вас ни пороха толком, ни помощи. Сколько вас там осталось с Ермаком? Полтораста? Двести? А против вас тысячи басурман.

Купец сделал шаг ближе и понизил голос до доверительного шёпота:

— Вижу я, люди вы бывалые, бойцы крепкие. Зачем вам погибель? Бросайте Ермака и идите ко мне на службу. У меня дружина есть — несколько десятков отборных молодцов. Станете у меня со временем старшими, поведёте их. Платить буду щедро, двадцать рублей в год, да ещё долю прибыли дам. Будете богаты, сыты, одеты как следует. Жизнь будет спокойная, не то что в сибирских снегах. Что вам эти татары и их бесконечные стычки? Лучше оберегайте мои обозы, лавки и склады. Работа не опасная, зато прибыльная!

Черкас оглядел своих товарищей, затем повернулся к купцу, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица и не поссорится с ним.

— Благодарим за предложение, Гаврила Никитич. Дело серьёзное, надо обдумать. Дай нам время до завтрашнего полудня.

Купец довольно улыбнулся, поглаживая бороду.

— Разумно, разумно… Только не тяните: моё предложение не вечное. Завтра к полудню жду вас у себя на подворье близ Китай-города. Спросите любого — дорогу укажут. А если решите раньше — милости прошу в любое время.

Гаврила Никитич ещё раз окинул казаков оценивающим взглядом, словно уже прикидывая, как использовать их на своей службе. Затем развернулся и зашагал прочь, сопровождаемый охранниками.

Казаки молчали, каждый задумавшись о своём. Первым нарушил тишину Микита:

— Сотник, а может, и впрямь…

— Молчи, — резко оборвал его Черкас. — Не здесь. Пойдём найдём место, где можно спокойно поговорить.

Они двинулись от Кремля в сторону Китай-города. Среди торговых рядов и ремесленных слобод легко было найти кабак или постоялый двор. Ноги сами привели их в узкий переулок близ Варварских ворот, где приютился небольшой кабак под вывеской с кривым нарисованным ковшом и надписью «У дяди Фрола».

Низкая дверь вела в полуподвальное помещение. Спустившись по трём стёртым каменным ступеням, казаки оказались в душном, тёмном зале. Потолок, почерневший от копоти, нависал так низко, что Черкас невольно пригнул голову. Вдоль закопчённых стен тянулись грубо сколоченные лавки, посередине стояли тяжёлые дубовые столы, потемневшие от времени и пролитого вина. У печи, где чадили чугунки с варевом, густо пахло кашей и жареным мясом.

Свет проникал сквозь два крошечных оконца под самым потолком, затянутых бычьими пузырями вместо стёкол. Их мутное сияние смешивалось с чадящими сальными свечами и лучинами в щелях стен. У печи хлопотал хозяин — дородный мужик с лысиною и в засаленном кожаном фартуке поверх холщовой рубахи. Он неторопливо протирал оловянные кружки тряпкой.

В кабаке сидело десятка два посетителей: мелкие торговцы, ремесленники, приказные люди. За одним столом двое стрельцов в красных кафтанах негромко переговаривались над кружками браги. У стены примостился нищий старик в лохмотьях, гревший костлявые руки о плошку с горячими щами. В углу храпел пьяный извозчик, уткнувшись лбом в сложенные руки.

Казаки выбрали стол в самом тёмном углу. Черкас махнул хозяину:

— Эй, дядя Фрол, или кто ты! Неси хлеба, солонины да квасу. И щей горшок, коли не прокисли.

Хозяин крикнул половому, и вскоре на столе появились миски с дымящимися щами, ломти чёрного хлеба, куски солонины и три кружки мутного кваса.

Ели молча. Лишь когда голод был утолён, Черкас отодвинул миску и тяжело вздохнул:

— Ну что, братцы, скажите, что думаете.

Микита вертел в руках пустую кружку, не поднимая глаз:

— Черкас, сложно тут думать. Купец правду сказал. В Кашлыке нас смерть ждёт. Четыреста казаков против тысяч татар? А здесь жизнь сытая, спокойная.

Кондрат жевал хлеб, молчал. Наконец проговорил низким голосом:

— Всё так. Только мы Ермаку присягали. Крест целовали. А он там, в Кашлыке, на нас надеется. Как будем друг другу в глаза смотреть, если бросим?

— Легко смотреть, если глаза будут живы, — со вздохом возразил Микита. — В тепле и сытости жить будем! А что присяга… Смерть рядом ходит, и проку от нас там никакого.

Черкас мрачно смотрел на обоих. В словах каждого была своя правда. Перед глазами вставал штурм Кашлыка, когда смогли отбиться чудом, которое точно не повторится. Вспомнилось суровое лицо Ермака, когда он отправлял их в Москву. Он знал: шансов мало, но пытаться всё же надо.

— Зима скоро, — сказал Черкас. — Реки встанут льдом. Если не поспешим, придётся зимовать в пути. Полторы тысячи вёрст по снегам, без обоза, без припасов — верная смерть.

— Вот видишь! — оживился Микита. — Сам понимаешь, что дело дрянь. Давай остаёмся. Ермак поймёт. Может, он сам уже Кашлык бросил.

— Ермак не уйдёт, — твёрдо возразил Кондрат. — Будет стоять до конца.

В зале становилось душнее. Свечи чадили, запах еды смешивался с потом и дымом. За соседним столом ремесленники пели песню про молодца за Волгой. Стрельцы встали и, пошатываясь, пошли к выходу.

Черкас налил себе квасу, выпил залпом.

— Слушай, Микита, — сказал он, — думаешь, служба у купца — лёгкая? Охранять обозы? Значит — драться с разбойниками. А разбойники кто? Русские люди, бедой на дорогу вышли. Будешь своих резать за купеческое добро? Купцы — первые грабители! Продадут человека за мелкую монету!

— Что татары, что разбойники — какая разница! — огрызнулся Микита.

— Татары — враги, — отрезал Черкас. — Они Русь жгут и людей в полон уводят. А купец тебя пошлёт не только обозы сторожить. Видел, какой он? За богатство и на своих натравит. Захочет — будешь должников трясти, лавки отнимать. И убить прикажет — не воинов, а безоружных. Хочешь таким псом быть?

Микита нахмурился, но промолчал. Кондрат фыркнул:

— Двадцать рублей за простую охрану? Сказки. За такие деньги он из нас душу вытрясет.

Повисла тишина. Кабак наполнялся народом: плотники шумно уселись за соседний стол, требуя вина и закуски.

Черкас вспомнил Сибирь: бескрайнюю тайгу, Иртыш, штурм Кашлыка, товарищей. Все они ждали помощи из Москвы.

— Знаете что, братцы, — вдруг сказал он твёрдо. — Вспомните, как мы Кашлык брали. Нас было пять сотен, а татар — тысяча с лишним. И что? Победили, потому что держались вместе и верили Ермаку.

Он обвёл взглядом товарищей.

— Да, сейчас трудно. Может, и погибнем там. Но погибнем как воины, с честью. А если здесь останемся — всю жизнь помнить будем, что предали товарищей и нарушили присягу. С таким грузом жить хотите?

Микита молчал, опустив голову. Кондрат кивнул:

— Я с тобой, сотник.

Все взглянули на Микиту. Тот колебался, но наконец поднял кружку:

— Эх, пропади оно всё! Видно, не судьба мне купеческим прихвостнем быть. Вернусь с вами. Но если ноги отморожу — тащите меня на себе!

Черкас впервые за день улыбнулся:

— Договорились. Потащим.

Они чокнулись кружками. Квас показался им слаще вина.

— Завтра утром выходим, — сказал Черкас. — До Нижнего по Москве-реке, дальше по Волге и Каме. А там уж как получится. Главное — успеть до больших морозов.

— А купцу что скажем? — спросил Микита.

— Ничего, — ответил Черкас. — Просто не придём. Пусть думает, что хочет.

Они расплатились и вышли на улицу. Осенний вечер был прохладен, но после духоты кабака воздух показался свежим и лёгким. Вдали звонили колокола.

— Пойдёмте на постоялый двор, — сказал Черкас. — Надо выспаться перед дорогой. Путь неблизкий.

Трое казаков зашагали по тёмной улице. Позади остался соблазн лёгкой жизни, впереди — неизвестность, полная опасностей. Но на душе у них стало легче: они приняли единственно правильное решение — вернуться к своим.