— Матвей — сказал молодой казак, подбегая, — Уходят! Совсем уходят!

Мещеряк встал, подошёл к бойнице. Долго смотрел. Потом повернулся к нам и усмехнулся:

— Уходят. Пушки бросили. Своих бросили. Некогда ему, видать, Маметкулу. Торопится.

Казаки заговорили разом, загомонили, и в этом гомоне было облегчение. Мы выстояли. Первая настоящая осада нового острога — и мы её выдержали.

Я поднялся, опираясь о стену. Колено болело, в голове гудело, но я был жив. И острог стоял. И казаки были живы — большинство.

Получается, что это был хороший день.

…Первая пушка успела выстрелить несколько раз, прежде чем урусы нащупали её сквозь дым. Железные ядра ударили в башню острога, выломали несколько брёвен — Маметкул видя это, закричал от радости. Воины вокруг него подхватили крик. Но потом со стены острога ударили в ответ, и там, где стояла пушка, взметнулся столб земли и огня. Урусы стреляли не ядрами — картечью, мелким железом, которое выкашивало людей, как серп выкашивает траву. Хитрые казаки догадались, где в дыму прячется орудие.

Вторую пушку постигла та же участь. Остальные Маметкул приказал откатить назад, но было поздно — урусы уже пристрелялись, и железный дождь нашёл и их. Удивительным было еще и то, что казацкая картечь доставала на такой дистанции. Поначалу думалось, что у пушек двойная защита — и дым, и большое расстояние, пригодное лишь для стрельбы ядрами. Однако не помогло ни то, ни другое.

Орудия остались целы, но пушкари, пришедшие с бухарскими купцами в надежде заработать большие деньги, не пережили свое первое сражение.

Дрались они смело, не бежали, когда рядом падали люди, но это не помогло.

Теперь атакующим оставалось надеяться только на лестницы, крючья, и ближний бой.

Воины Маметкула были храбры. Многие из них помнили прежнюю Сибирь, ту, что была до прихода урусов, до Ермака и его казаков. Помнили богатые стойбища на Иртыше, ясак, который несли покорные остяки и вогулы, караваны из Бухары, власть и славу. Теперь от всего этого остались только воспоминания да ненависть, глубокая, как зимний колодец. Они шли на стены, зная, что многие не вернутся.

Но урусы были готовы.

Когда татары подошли близко, на стенах взорвались вывешенные странные деревянные чурбаки, оказавшиеся чем-то вроде маленьких пушек, и железный ливень пролился на атакующих.

Уцелели только те, кто был за спинами передних.

Маметкул на мгновение оцепенел от боли и ярости.

Дальше он видел через прорехи в дыму, как первые лестницы ударились о частокол. Видел, как его воины полезли вверх, цепляясь за ступени, прикрываясь лёгкими щитами. Видел, как сверху на них полился огонь — эти дьявольские русские изобретения, огненные трубы, когда спасшие Кашлык, были и здесь. Люди падали, крича. Другие лезли по их телам.

На стенах мелькали фигуры урусов. Они двигались быстро и слаженно, словно знали заранее, откуда будет следующий удар. Сбрасывали лестницы, кололи саблями тех, кто успевал добраться до верха, стреляли из своих ружей, от которых не спасала никакая броня. Пушки из башен, побитых, но не уничтоженных, стреляли вдоль стен и выкашивали нападавших.

Атака захлёбывалась.

Тулай-бек подъехал ближе и наклонился к Маметкулу.

— Надо отступать, — сказал он тихо, чтобы не слышали другие. — Мы не захватим крепость.

Маметкул не ответил. Он смотрел на острог, на эти проклятые деревянные стены, которые казались ему теперь выше любых гор. Там, за этими стенами, находились люди, убившие его отца. Маметкул поклялся тогда, что отомстит, что вернёт Сибирь, и станет ханом. Но из этого не получалось ничего.

— Подожди, — сказал он, не оборачиваясь к Тулай-беку. — Смотри, несколько воинов уже на стене… за ними идут другие…

— Ничего не выйдет, — тихо возразил Тулай-бек. — Они погибнут так же, как другие.

— У нас еще осталась храбрость.

— Храбрость не останавливает картечь.

Маметкул хотел ответить что-то резкое — он был мурза, сын хана, и не привык, чтобы ему перечили. Но не успел.

Он услышал свист — короткий, злой, совсем не похожий на посвист ветра.

И мир изменился.

Сначала он не понял, что произошло. Что-то ударило его в горло, сильно, как кулак. Он поднял руку и нащупал древко — гладкое, из берёзы, с белым оперением. Стрела. Обычная стрела, какими пользовались все — и татары, и остяки, и урусы.

Она торчала из его горла.

Маметкул попытался заговорить, но вместо слов изо рта хлынула кровь. Горячая, солёная, своя. Он закашлялся, и от этого стало только хуже — стрела сдвинулась, и боль, которую он поначалу почти не чувствовал, вспыхнула во всём теле.

Тулай-бек что-то кричал. Вокруг засуетились нукеры. Кто-то подхватил Маметкула. Кто-то другой указывал в сторону леса, тёмной стеной стоявшего в полусотне шагов от них, оттуда прилетела стрела.

Маметкул попытался повернуть голову, чтобы увидеть убийцу, но шея не слушалась. Кровь заливала грудь, пропитывая одежду.

Он упал.

Последнее, что он увидел — небо. Летнее сибирское небо, высокое и равнодушное, с редкими облаками, плывущими куда-то на север. Красивое небо. Маметкул подумал, что никогда раньше не замечал, какое оно красивое.

Потом небо погасло.

Тулай-бек склонился над телом мурзы, уже зная, что увидит. Глаза Маметкула остекленели, рот был открыт, на губах пузырилась кровавая пена. Стрела вошла точно под кадык, пробив горло насквозь — наконечник торчал сзади, из шеи, блестя красным.

— В лес! — закричал Тулай-бек. — Найти!

Два десятка нукеров сорвался с места. Они влетели под деревья, разделились, стали прочёсывать подлесок.

Сам Тулай-бек он не двинулся с места. Он стоял над телом молодого мурзы и думал о том, что скажут беки и мурзы, узнав о его гибели. Думал о том, что остатки войска — те, кто не погиб под стенами острога — теперь унесут с собой весть о поражении.

Нукеры вернулись быстро. Слишком быстро.

— Не догнали, — сказал один из них, не глядя на Тулай-бека.

— Урус?

Нукер помотал головой.

— Нет. Не урус.

Тулай-бек медленно поднял взгляд.

— Как — не урус?

— Я видел его. Издалека, но понял, что не урус. Он хотел им выглядеть, хотел, чтоб его считали русским, но он не из них.

— Наш?

— Да. Наш в русской одежде.

Молчание повисло над холмом. Тулай-бек смотрел на тело Маметкула, и страшная догадка поднималась в нём, как вода в половодье. Татарин. Стрелял из леса, не из острога. Убил мурзу одной стрелой — точно в горло, как стреляют только лучшие охотники. И скрылся в лесу, который знал лучше любого уруса.

Кто-то из своих. Кто-то, кто хотел смерти Маметкула больше, чем победы над урусами.

— Дайте сигнал отходить, — приказал Тулай-бек, и завыли рожки, требуя отступления.

Кто мог стоять за убийством Маметкула?

А то ты не знаешь, мрачно усмехнулся он. Тот, кто сейчас главный среди татар. Тот, ненависть к кому Маметкул никогда не скрывал — и поплатился за это.

И что теперь делать? Что?

Он оглянулся на острог. Около стен еще курился дым. Кое-где виднелись фигуры людей, смотревших в сторону татарского войска. Ждали.

Вылазки не будет, понял Тулай-бек. Урусы не настолько глупы. Они видят, что мы уходим, и не станут рисковать своими людьми ради того, чтобы добить бегущих.

Они уже победили.

— Собрать тело мурзы, — приказал он глухо. — Собрать раненых. Уходим.

Никто не возразил. Никто не спросил, куда уходить и что делать дальше. Все понимали, что отвечать на эти вопросы некому — молодой мурза лежал на земле с дыркой в горле, а больше приказывать было некому.

Воины начали собираться. Подбирали тела павших — тех, кого могли подобрать. Многие остались лежать под стенами острога, там, где настигла их урусская картечь. За ними никто не пошёл. Тулай-бек видел, как некоторые из молодых воинов смотрят в сторону леса — туда, где скрылся убийца. В их глазах была злость, но не на урусов. Слух уже прошёл по войску: мурзу убил свой.