Тело Маметкула завернули в попону и привязали к седлу его собственного коня. Тот косил глазом на свёрток на своей спине, фыркал, переступал ногами. Чуял кровь.

Солнце стояло ещё высоко, когда остатки татарского войска двинулись прочь от острога. Их было теперь меньше половины от тех, кто пришёл сюда утром. Многие были ранены. Почти все молчали.

Урусы не стреляли им вслед.

Солнце поднялось над степью, но не грело — словно само небо скорбело о павшем воине. День казался тусклым и холодным. Ветер с Иртыша нёс запах речной воды.

Тело мурзы Маметкула лежало на белом войлоке, расстеленном прямо на земле. Его обмыли ещё до рассвета, по всем правилам — три раза, как положено, добавив в воду толчёный камфорный лист. Теперь он лежал, завёрнутый в три белых савана, и лицо его, ещё вчера искажённое яростью боя, обрело странное спокойствие. Стрела вошла ему в горло.

Мурза Кутугай стоял во главе собравшихся. За ним — мурзы и беки, старейшины родов, воины, пришедшие из дальних кочевий. Справа, чуть поодаль, стоял мальчик в богатом халате, слишком большом для его худых плеч — хан Канай. Мальчик смотрел на тело брата широко раскрытыми глазами, не плакал — сыновьям Кучума не пристало плакать на людях.

Мулла начал читать джаназа-намаз. Его голос, надтреснутый от старости, разносился над толпой, и сотни голов склонились в молитве. Кутугай шевелил губами, повторяя священные слова, но мысли его были далеко. Он смотрел на неподвижное тело под белой тканью и вспоминал.

Маметкул был опасен. Не так, как урусы, засевшие в своём проклятом остроге, — те были опасны по-звериному, как волчья стая, нападающая из засады. Маметкул был опасен иначе. Он был сыном хана, законным наследником, и он не собирался оставаться вторым при малолетнем брате.

Молитва закончилась. Четверо молодых воинов подняли носилки с телом. Могилу вырыли ещё ночью, на холме у слияния двух ручьёв — хорошее место, откуда видно и степь, и реку, и далёкие леса на севере. Там, под тремя старыми берёзами, Маметкул будет лежать вечно.

Кутугай поднял руку, и процессия остановилась. Воины опустили носилки. Старый мурза выступил вперёд, и толпа затихла.

— Братья, — начал он, и голос его, сильный, несмотря на годы, разнёсся над собравшимися. — Сегодня мы хороним великого воина. Сына великого хана. Мурзу Маметкула, грозу врагов.

Он помолчал, обводя взглядом склонённые головы. Горе на его лице было искренним — он много лет учился этому искусству, и теперь никто не мог бы заподозрить, что в его сердце горит иное пламя.

— Маметкул был лучшим из нас. Самым сильным. Самым храбрым. Он не знал страха — не потому что был глуп, а потому что знал: смерть воина на поле боя — это честь, а не позор. И он умер, как воин. В бою. С оружием в руках.

Кутугай сжал кулаки. Голос его дрогнул — и это тоже было искусством, отточенным годами.

— Но он умер не в честном бою! Урусы — проклятые псы, засевшие в своём логове, — убили его подло, как убивают трусы. Они прячутся за стенами, они стреляют из своих дьявольских ружей, не смея встретить нас лицом к лицу. Они убили Маметкула.

Он обвёл взглядом собравшихся. Воины сжимали рукояти сабель. Женщины плакали. Старики качали головами.

— Урусы пришли на нашу землю. Построили свои крепости на наших реках. Пашут нашу землю. Ловят нашу рыбу. И убивают наших лучших сыновей. Сколько ещё мы будем терпеть?

Толпа загудела. Кто-то выкрикнул проклятие. Кто-то ударил саблей по щиту.

— Я клянусь — клянусь перед Аллахом, клянусь на могиле павшего воина, клянусь перед вами, братья, — мы отомстим! — произнес Кутугай.

Он выхватил саблю и поднял её к небу.

— Мы отомстим за Маметкула! Мы отомстим за хана Кучума! Мы отомстим за каждого татарина, убитого этими псами! Клянусь!

— Клянёмся! — взревела толпа. — Отомстим!

Молодой хан Канай смотрел на Кутугая во все глаза. Мальчик ещё не понимал всего, но он понимал главное: этот человек — старый мурза с седой бородой и горящими глазами — теперь его защитник. Единственный, кто остался.

Тело Маметкула опустили в могилу. Мулла прочитал последние молитвы. Воины бросили по горсти земли. Потом насыпали холм и обложили его камнями, чтобы степные волки не добрались до останков.

Когда всё было кончено, Кутугай подошёл к могиле один. Долго стоял, склонив голову. Губы его шевелились — все думали, что он молится. Потом повернулся и медленно пошёл прочь.

Шатёр мурзы Кутугая стоял в стороне от остальных. Большой, крытый дорогим войлоком, с вышитыми зелёным шёлком узорами — знак его высокого положения. Двое стражников у входа низко поклонились, когда он приблизился.

Кутугай откинул полог и вошёл. Внутри было прохладно и сумрачно — только через отверстие в крыше падал косой столб света, освещая ковры на полу и низкий столик с остатками утренней трапезы.

Старый мурза прошёл к своему месту, опустился на подушки. Провёл рукой по лицу, словно снимая маску. И маска действительно упала.

Горе исчезло с его лица. Скорбь растаяла, как утренний туман. Губы, только что скорбно сжатые, раздвинулись в улыбке. Глаза, полные слёз на похоронах, теперь блестели холодным, расчётливым блеском.

Кутугай налил себе кумыса из кожаного бурдюка. Выпил медленно, смакуя. Потом откинулся на подушки и заговорил — тихо, едва слышно, только для себя.

— Что ж, Маметкул… Ты был хорошим воином. Может даже лучшим. Но ты мало думал.

Он усмехнулся и покачал головой.

— Ты считал, что сила решает всё. Что достаточно быть храбрым, чтобы вести за собой людей. Глупец. Храбрость нужна воину. Вождю нужно другое.

Кутугай снова отпил кумыса. В шатре было тихо — только снаружи доносились приглушённые голоса, женский плач, ржание лошадей.

— Либо случится то, что случилось, — проговорил мурза.

Улыбка вернулась на его лицо.

— Ты хотел стать великим ханом, Маметкул. Ты говорил об этом — не прямо, нет, ты был не настолько глуп, — но я видел.

Он поставил чашу и сложил руки на животе.

— Не вышло, Маметкул. Не судьба. Стрела оказалась быстрее твоих замыслов.

Кутугай закрыл глаза. Усталость наваливалась на него — всё-таки годы брали своё, и бессонная ночь, и похороны, и речь перед народом. Но сквозь усталость пробивалось удовлетворение. Глубокое, тёплое, как хороший кумыс.

— Теперь Канай — мой. Мальчик ест с моих рук. Беки и мурзы слушают меня — потому что я мудр, потому что я опытен, потому что я не бросаю воинов в бессмысленные штурмы… Теперь, когда Маметкула нет, никто не встанет на моем пути.

Он открыл глаза и посмотрел на полоску света, падающую сверху.

— Урусы… Урусы подождут. Мы отомстим — конечно, отомстим. Народ жаждет крови, и он получит её. Но не так, как хотел Маметкул. Не лобовой атакой на стены, под дулами проклятых ружей. Иначе.

Кутугай усмехнулся.

— А пока… пока главная угроза устранена. И это уже хорошо.

Две недели тянулись как патока на морозе.

Струги стояли в затоне за версты от Слободы У Камня, укрытые от чужих глаз густым ивняком. Не слишком скрываясь (такие большие лодки скрыть на реке невозможно), но и не привлекая к себе внимания. Казаки ждали Гришу Тихого — тайного купца, через чьи руки шла половина контрабандного товара на всём пути от Камня до Москвы. Шла тайно, минуя государевы заставы и строгановских приказчиков, потому и звался Гриша тихим — дела свои вёл без шума, без огласки, без лишних людей.

Иван Кольцо сидел на корме переднего струга, положив руку на рукоять сабли. Привычка, от которой за годы вольной жизни не отучишься — рука сама ложится на оружие, когда ждёшь чужого человека. Рядом, привалившись спиной к мачте, дремал Черкас Александров. Дремал, впрочем, вполглаза — по-казачьи, готовый вскочить в любой миг.

— Не придёт и сегодня, — негромко сказал молодой казак, поглядывая по сторонам. — Две седмицы уж. Обманул нас Гриша.