Они шли долго, останавливаясь только чтобы напоить коней. К полудню, когда солнце стало в посередине неба, отряд достиг берёзовой рощи — условленного места.

Маметкул поднял руку, останавливая колонну.

— Ждите здесь.

Он в сопровождении нескольких телохранителей углубился в рощу. Сердце билось ровно — он знал, что найдёт там.

Арбы с пушками стояли под деревьями, укрытые рогожей. Рядом возились люди в стёганых халатах — бухарцы, пушкари. Увидев Маметкула, они поприветствовали его поклонами.

— Мы готовы, — произнес один из них.

Маметкул кивнул. Он хорошо заплатил за эту сделку, но оно того стоило. Громовые трубы, которые разнесут укрепления Тобольска в щепки, пока урусы будут таращить глаза и креститься.

Кутугай ничего не знает. Старый шакал думает, что отправил Маметкула на верную смерть — тысяча конников против укреплённой крепости. Он уже, наверное, прикидывает, как объявит о гибели «храброго мурзы» и возьмёт под крыло его людей.

— Идите за нами, — сказал Маметкул бухарцу.

Бухарец снова поклонился.

— Как прикажешь, господин.

…Они шли ещё долго. Вечером, когда войско встало лагерем у излучины реки, Маметкул сидел у костра и смотрел на пламя. Рядом примостился Тулай — молодой воин из его личной сотни, преданный, как пёс, но хмурый, словно туча перед грозой.

— Чего насупился? — спросил Маметкул, не отрывая взгляда от огня.

Тулай вздохнул:

— Думаю, господин.

— О чём?

— О завтрашнем дне. О стенах. Об урусских пищалях.

Маметкул расхохотался — громко, от души, так что воины у соседних костров обернулись.

— Тулай, Тулай… — он покачал головой, всё ещё улыбаясь. — Ты что, собираешься жить вечно?

Тулай поднял на него глаза — удивлённые, непонимающие.

— Нет, господин. Но хотелось бы пожить ещё.

— Зачем? — Маметкул подбросил ветку в огонь, глядя, как взвиваются искры. — Чтобы состариться, как Кутугай? Сидеть в шатре, бояться каждой тени? — он сплюнул. — Это не жизнь. Жизнь — вот она. Здесь. Сейчас. Когда кровь кипит, когда впереди враг, когда ты не знаешь — убьёшь ты его или он тебя. Всё остальное — сон.

Он поднялся, потянулся, разминая плечи.

— Скоро, Тулай, мы возьмём Тобольск. И когда народ услышит, что сын Кучума сделал то, на что не решился Кутугай — как думаешь, за кем они пойдут?

Тулай промолчал.

— За мной, — ответил Маметкул сам себе. — За мной пойдут. Потому что люди идут за теми, кто не боится умереть. А я — не боюсь.

Он посмотрел на юг, туда, где в наступающей темноте скрывался Тобольск. Где-то в версте позади, ползли тяжёлые арбы с бухарскими пушками. Его тайное оружие. Его путь к трону, который отняли у отца.

Маметкул улыбнулся — и в этой улыбке было что-то волчье, голодное, нетерпеливое.

— Скоро, — прошептал он. — Скоро начнётся настоящая игра.

…Вечером Кашлык ожил непривычным для этого часа шумом. Из домов выходили казаки, на ходу подтягивая ремни и перекидывая через плечо перевязи с саблями. Оружие тускло поблёскивало в свете закатного солнца, кое-где слышался скрип отворяемых ворот конюшен.

Ермак стоял у ворот острога и наблюдал за суетой с видом озабоченным и деловитым. Рядом с ним переминались с ноги на ногу сотники.

— Ночью выдвинемся, — говорил Савва, почёсывая бороду. — Пока Маметкул дойдет, мы уже на месте будем.

Ермак кивал, хмурился, поглядывал на небо — словно прикидывал погоду на дорогу.

У оружейного амбара образовалась небольшая толпа. Казаки получали дополнительный порох и свинец. Гомон стоял изрядный — распоряжения смешивались с руганью и смехом, бряцало железо, скрипели двери.

Вся эта суета, кипучая и шумная, разворачивалась как на ладони — площадь хорошо просматривалась, и казаки словно нарочно не таились.

В тени у дальнего края площади стоял человек в добротном татарском халате, опоясанном шёлковым кушаком. Ибрагим-бай наблюдал за сборами с видом праздного любопытства. Он лениво перебирал чётки, изредка перебрасывался словом с проходившими мимо людьми. Но глаза его, тёмные и внимательные, неотрывно следили за каждым движением на площади.

Никто его не гнал. Никто не требовал убраться. Казаки проходили мимо, некоторые даже здоровались — купец был тут фигурой привычной, за несколько лет примелькавшейся. Ибрагим-бай кивал в ответ, улыбался, показывая золотой зуб.

Ермак один раз скользнул по нему взглядом — коротким, равнодушным, будто не узнал. И тут же отвернулся, продолжая распоряжаться.

Ибрагим неторопливо отошёл от стены и направился к рынку Кашлыка — туда, где его обычно и можно было найти. На губах играла едва заметная, но довольная улыбка.

Ермак проводил его спину взглядом. Потом обернулся к Савве.

— Громче командуй, — сказал он негромко. — Чтобы на том конце Иртыша слышно было.

Савва осклабился и заорал:

— А ну шевелись, бездельники! Атаман ждать не станет!

Июньская ночь оказалась безлунной, и темнота укрыла Кашлык плотным пологом. Только редкие факелы у ворот бросали дрожащие отсветы на бревенчатые стены изб, да где-то за острожной стеной тихо плескал Иртыш, катя чёрные воды к далёкому Обь-морю.

Савва Болдырев стоял у коновязи, проверяя подпругу на рыжем мерине. Конь переступал с ноги на ногу, чуя предстоящий поход. Рядом негромко переговаривались казаки — двести человек собрались у выхода из крепости, и хотя голоса звучали приглушённо, само скопление такого количества людей не могло остаться незамеченным. На это и был расчёт.

Весть о грядущем Маметкула пришла давно, а теперь стало известно, что его отряд уже приближается. Маметкул вёл тысячу всадников к Тобольскому острогу.

Болдырев затянул последний ремень и обернулся. В неверном свете факелов он увидел знакомую фигуру — приземистый татарин в засаленном халате стоял у угла ближайшей избы. Ибрагим-бай.

Сотник двинулся к нему, нарочито громко шагая по утоптанной земле. Ибрагим-бай вздрогнул, когда казак навис над ним, — даже в темноте было видно, как расширились его глаза.

— Чего тут забыл, купец? — голос Болдырева прозвучал грубо, с намеренной угрозой. — Ночь глухая, а ты шастаешь.

Татарин попятился, прижав руки к груди.

— Воздухом подышать вышел, атаман, — заторопился он, коверкая русские слова. — Душно в избе, мочи нет. Уже иду, иду обратно.

Он кланялся, отступая мелкими шажками, потом развернулся и засеменил к своему жилью — приземистой избёнке у западной стены. Болдырев смотрел ему вслед, пока тот не скрылся.

Лазутчик. Савва, Ермак и некоторые другие знали это наверняка.

Сейчас Ибрагим-бай станет считать. Большая толпа, не меньше двухсот казаков собирались ночью в поход — это он видел. Сильный отряд. Значит, Кашлык останется пуст. Значит, можно ударить по крепости, пока главные силы русов ушли. Снова можно будет пойти на пристань в ярко-красном халате и дать сигнал.

Болдырев усмехнулся в бороду

Ворота медленно отворились, и колонна двинулась наружу. Факелов не несли — это было бы уже чересчур. И так, кто захочет, поймет, что отряд покидает город. Шли не то чтобы шумно, но и не слишком тихо, переговариваясь. Казаки выезжали верхом из ворот и скрывались в темноте.

Первый десяток. Второй.

И тут колонна иссякла.

Те, кто не успел выйти за ворота, тихо спешились, отвели лошадей на конюшни и вернулись в свои избы. Две сотни казаков растворились в темноте Кашлыка, словно их и не было. А затем осторожно вернулись и те, кто поначалу покинул город.

Если всё пойдёт как задумано — Кутугай узнает от своего человека, что Кашлык почти беззащитен, и пойдет в атаку.

Где их встретят двести пятьдесят человек за крепкими стенами. С пушками, пищалями, огнеметами, скорострельными арбалетами. Защитники города сейчас не испытывают нужды ни в порохе, ни в стрелах.

Болдырев прошёл вдоль притихших изб. Ставни закрыты, все тихо. Никаких следов того, что в десятках изб остались не только дети и бабы, но и готовые к бою казаки.