Ибрагим-бай меж тем продолжал своё странное занятие. Ещё дважды поднял руки, потом присел на корточки у воды, словно умывался, и направился в Кашлык.

Я подождал, пока он скроется из виду, и сбегал к себе домой, в свою избу. Там, помимо прочего, сейчас лежала самая мощная подзорная труба, изготовленная одним из молодых казаков на личном энтузиазме. Я не верил, что такая вообще возможна в наших условиях, но он, потратив немыслимое время на шлифовку линз, все сделал, и результат превзошёл все ожидания. Обычно та сейчас бывает у разведчиков, но я стараюсь ее давать им, только когда она действительно нужна. Иначе разобьют, рано или поздно. А вторую казачок пока делать не хочет, говорит, после той надо хоть немного передохнуть.

С трубой под мышкой, так, чтоб Ибрагим случайно не встретился по дороге, я поднялся на крепостную стену — туда, где стоял один из наших часовых. Молодой, остроглазый, нёс дозор с самого утра и изнывал от скуки.

— Что, Максим, — спросил он, заметив трубу, — высматривать чего собрался?

— Проверить хочу кое-что, — ответил я уклончиво. — Ты иди пока, водицы испей. Я тут постою.

Казак не стал спорить — стояла необычная жара, поэтому лишняя передышка была только в радость. Он спустился вниз, а я приложил трубу к глазу и навёл её на противоположный берег.

Я видел прибрежные ивы, склонившиеся к воде, заросли камыша, песчаную отмель. Медленно повёл трубу вдоль берега, вглядываясь в каждый куст, каждую тень.

Там. Движение в кустах. Я замер, сосредоточился. Среди ветвей мелькнуло лицо — смуглое, с чёрной бородкой. Татарин. Он сидел на земле, полускрытый листвой, и смотрел в нашу сторону. В руках у него было что-то — не копьё, не лук. Присмотревшись, я понял: палка с привязанной к концу тряпкой. Очевидно, для ответных сигналов. Сейчас он ей не размахивал, потому что Ибрагим ушел с пристани.

Значит, не показалось. Значит, всё именно так, как я подумал.

Я продолжал наблюдать. Лазутчик сидел неподвижно, видимо, следил за пристанью и крепостью. Прошло с четверть часа. Потом татарин зашевелился, попятился назад, скрываясь в зарослях, и исчез. Как будто получил всё, что ему было нужно, и теперь уходил с добычей.

Я опустил трубу. Руки у меня слегка дрожали — не от усталости, от злости. Напрасно мы верили Ибрагиму.

Я отнес трубу обратно и пошел к Ермаку. Тот был в нашей «избе для совещаний».

— Чего тебе, Максим? — спросил он. — Чего такой встревоженный? Ружья не палят?

— Ружья в порядке. Но дело важное.

Я рассказал всё. Про красный халат, про сигналы, про лазутчика на том берегу. Про то, как татарин ушёл после того, как Ибрагим-бай покинул пристань.

По мере моего рассказа лицо атамана менялось. Удивление сменилось недоверием, недоверие — гневом. Когда я закончил, он молчал почти минуту, стиснув кулаки так, что побелели костяшки.

— Змея, — произнёс он наконец. — Три года пригревал змею. Доверял ему больше, чем иным своим казакам.

Он встал, прошёлся по комнате, остановился у окна.

— Повесить, — сказал он глухо. — Сегодня же. Чтобы другим неповадно было.

— Погоди, атаман.

Ермак обернулся.

— Что такое?

— Можно сделать лучше.

Он промолчал, потом кивнул и посмотрел на меня выжидающе.

— Враги теперь знают, что мы собрались выводить отряд, — сказал я. — Знают, что хотим устроить засаду на тех, кто пойдёт на Тобольск. Значит, в засаду нам идти нельзя — там нас будут ждать.

— Это и дурню понятно.

— Но враги-то думают, что мы об их лазутчике не ведаем. Думают, что план наш им известен, а нам — нет. Вот это и надо использовать.

Ермак прищурился.

— Верно говоришь…

— Пусть отряд выйдет. Ночью, как и собирались. И тут же, тайно, вернутся. Если враги узнают, что отряд вышел, они могут решить напасть на Кашлык. Подумают: в крепости осталось всего полсотни человек, лёгкая добыча.

— А здесь их будет ждать две с половиной сотни, — медленно произнёс Ермак. Гнев в его глазах сменился охотничьим азартом. — Так, значит…

— Большой отряд они скрытно не проведут, — продолжал я. — Тысяча человек, больше не получится для внезапного набега. А мы их встретим, как надо. Стены у нас крепкие, пушки есть, ружья есть. Отобьёмся. И не такие атаки уже отбивали.

Ермак задумался. Я видел, как он перебирает в уме возможности, взвешивает риски. Атаман был человеком горячим, но не безрассудным — иначе не дожил бы до своих лет и не привёл бы казаков сюда, за Камень, в самое сердце Сибирского ханства.

— А купец? — спросил он наконец.

— Пока пусть ходит. Будем за ним следить. Схватим потом, когда всё закончится. Сейчас нельзя — вдруг он ещё какой сигнал должен подать. Или за ним следят. Исчезнет Ибрагим — и враги насторожатся.

Ермак кивнул.

— Дельно мыслишь. Но если эта тварь сбежит…

— Не сбежит. Он думает, что все хорошо.

Атаман помолчал ещё немного, потом хлопнул ладонью по столу.

— Быть по сему. Зови Лиходеева и Савву.

…Они явились уже через минуту.

Лиходеев явился первым, Савва Болдырев пришёл следом.

Ермак пересказал им мои наблюдения. Лиходеев слушал молча, только глаза его чуть сузились. Савва же побагровел и потянулся к сабле.

— Где он? — прорычал сотник. — Я ему кишки на кулак намотаю!

— Сядь, — оборвал его Ермак. — И слушай.

Он изложил наш план. Лиходеев кивал, Савва хмурился, но молчал — понимал, что атаман прав.

— Значит, так, — подвёл итог Ермак. — Когда будет надо, притворяешься, что выводишь ночью людей. Но казаки никуда не уходят, а сидят по избам, наружу не выходят, ждут.

Лиходеев мрачно вздохнул.

— За купцом мои люди присмотрят. Шагу не ступит, чтобы мы не знали.

— Брать его только по моему приказу, — предупредил Ермак. — Или если побежит. Но живым — он мне много чего должен рассказать.

Атаман обвёл нас взглядом — тяжёлым, усталым.

— Идите. Готовьтесь. И языками не трепать — о нашем разговоре ни одна живая душа знать не должна. Ни жёны, ни друзья, ни святые угодники на иконах. Понятно?

Мы переглянулись и молча вышли.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая воды Иртыша в красные тона. Где-то внизу, в городе, продолжалась обычная жизнь — стучали молотки, скрипели телеги, перекликались бабы. Никто не знал, какая тень повисла над нами. Никто, кроме нас четверых — и предателя в красном халате, который сейчас, наверное, благодарил своих богов за удачно выполненное дело.

Ничего, подумал я. Посмотрим, кто будет улыбаться через несколько дней.

…Маметкул спешился, бросил поводья нукеру и пошёл к входу, откинув тяжёлый войлочный полог. Четверо стоявших у порога охранников шатра вошли вместе с ним, в открытую с подозрительностью следя за каждым его движением.

Внутри было жарко от углей в медной жаровне. Кутугай сидел на подушках, сейчас он казался грузный, с лицом, изрезанным морщинами, словно степная земля после засухи. Он не поднялся навстречу — только повёл глазами.

— Маметкул, — произнёс он, растягивая слоги. — Сын великого Кучума. С чем ты пришел?

Маметкул склонил голову — ровно настолько, насколько требовал обычай, и ни каплей ниже.

— Всё готово. Люди собраны, кони откормлены, стрелы заточены. Мы готовы идти на Тобольск.

Снова тишина. Кутугай потёр подбородок, перебирая редкую бороду.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Отправляйся.

Маметкул поклонился — снова ровно настолько, насколько требовалось — и вышел.

Вечерний воздух ударил в лицо, холодный и чистый после духоты шатра. Маметкул глубоко вздохнул и улыбнулся. Кутугай отпустил его слишком легко. Старый шакал, конечно, надеется, что урусы перебьют отряд Маметкула, избавив его от опасного соперника без лишней крови.

— Посмотрим, — проговорил Маметкул, вскакивая в седло. — Посмотрим, чья возьмет.

Войско выступило на рассвете. Десять сотен всадников растянулись змеёй по степи, поднимая пыль копытами. Маметкул ехал впереди на буланом жеребце — подарком отца, чуть ли не единственным, что осталось от прежней жизни, когда он был сыном великого Кучума, а не просто одним из многих мурз.