Пыльное марево дрожало над степью, когда на горизонте показались всадники. Несколько сотен конных двигались плотным строем, поднимая за собой желтоватое облако, которое медленно оседало в неподвижном воздухе. Впереди отряда, чуть обогнав основные силы, скакала группа из десятка воинов — передовой дозор, высматривающий опасность на пути к ставке сибирского хана.

Ходжа-Бек Ярматулла сидел в седле прямо, без напряжения, которое выдавало бы усталость после многодневного перехода. Его широкие плечи едва покачивались в такт движениям коня, а тёмные глаза внимательно изучали местность впереди. Сорок лет жизни научили его читать степь как открытую книгу — где можно ожидать засаду, где найти воду, где земля предательски мягка для конского галопа. Он не кричал на своих людей, не размахивал плетью — достаточно было короткого жеста рукой или едва заметного кивка, чтобы тумен перестроился или изменил направление движения.

Ярматулла знал, что эта миссия — его шанс. Бухарский хан редко отправлял такие представительные посольства. Кучум ушел от Кашлыка и был ранен, находился при смерти. Даже если он выживет, его власть пошатнулась. Теперь Бухара должна была решить судьбу сибирского престола — выбрать, кто станет новым проводником воли великого бухарского хана в этих северных землях. Если Ярматулла справится с охраной посольства, если обеспечит безопасность важных гостей — его ждёт повышение. Возможно, даже наместничество в одной из богатых земель.

Он повернулся в седле, окидывая взглядом растянувшуюся колонну. Воины ехали молча, только изредка слышался лязг оружия да фырканье лошадей. В центре отряда, окружённые особой охраной, двигались двое — те, ради кого весь этот поход и был затеян.

Мир Аслан Бахадур ибн Саид-Акбар восседал на своём коне с достоинством человека, привыкшего к долгим переходам, но не находящего в них особого удовольствия. Его пятьдесят пять лет давали о себе знать — спина слегка сутулилась к концу дня, а руки, державшие поводья, иногда непроизвольно разминали пальцы. Но разум оставался острым как дамасская сталь. Седая борода, аккуратно расчёсанная даже после недели в седле, придавала его вытянутому лицу выражение спокойной мудрости.

Золотисто-зелёный чапан, накинутый поверх тёмного халата, выделял его среди воинов, но без той кричащей роскоши, которая раздражала бы военных. Мир Аслан умел находить середину — выглядеть достаточно важным, чтобы его слово имело вес, но не настолько богатым, чтобы вызывать зависть или презрение. Это искусство он оттачивал годами, разрешая споры между сартами и кипчаками, договариваясь с хорезмскими купцами, судя по шариату в бухарских медресе.

Его миссия была деликатной как шёлковая нить — прочной, но требующей осторожного обращения. Кучум, скорее всего, доживал свои дни, это понимали все. Вопрос стоял о преемнике, и здесь сходились интересы множества сторон. Сыновья хана, его военачальники, местная знать — каждый видел себя на троне. А за всем этим стояла Бухара, которая не могла позволить Сибирскому ханству превратиться в хаос междоусобиц или, что ещё хуже, попасть под влияние Москвы. А на самом деле и этого было мало. Преемник Кучума должен перестать быть самостоятельной фигурой, а стать настоящим вассалом бухарского хана.

Рядом, чуть позади, ехал третий важный член посольства. Мирзабек Джалолиддин ибн Хайрулло держался незаметно, словно тень. Его тёмный халат сливался с мастью коня, серый чапан не привлекал внимания, а скромный тюрбан делал его похожим на простого писца или счетовода. Только кожаная сумка, притороченная к седлу с особой тщательностью, выдавала в нём человека, которому доверено нечто ценное.

Мирзабек-табиб, как его называли в лицо, или Мирзабек Алачи, как шептались за спиной, был человеком-загадкой даже для Мир Аслана. Врач при дворе Бухарского хана, ученик великих медиков, знаток трудов Ибн Сины — всё это было известно. Но зачем именно его взяли в это путешествие, оставалось в какой-то мере тайной. Официально — лечить раненого Кучума, помочь хану оправиться от ран, нанесённых в битвах с казаками. Но все, кто имел хоть какое-то отношение к дворцовой политике, понимали: когда ханский лекарь едет к умирающему правителю, исход может быть разным.

Мирзабек ехал спокойно, его тёмные глаза, похожие на воду в глубоком колодце, смотрели прямо перед собой. Иногда он доставал из сумки маленькие коробки, открывал, нюхал содержимое и убирал обратно. Проверял сохранность снадобий — жара и тряска могли испортить самые стойкие составы. В его арсенале были средства на все случаи: порошки от лихорадки, мази для заживления ран, настойки для укрепления сердца, травы от боли. И ещё кое-что, о чём знал только он сам и бухарский хан, давший ему особые наставления перед отъездом.

Солнце начинало клониться к западу, окрашивая степь в золотистые тона. Ярматулла поднял руку, и отряд начал замедлять ход. Впереди, за невысоким холмом, должна была показаться ставка Кучума. Командир тумена знал, что именно сейчас начинается самая важная часть их миссии. До этого они просто ехали через степь, теперь же предстояло войти в осиное гнездо политических интриг, где каждый взгляд, каждое слово могло решить судьбу не только Сибирского ханства, но и их собственную.

Он обернулся к своим спутникам. Мир Аслан поправил чапан, расправил складки на халате — дипломат готовился к выходу на сцену. Мирзабек проверил крепления своей драгоценной сумки — его инструменты должны быть под рукой в любой момент.

Ветер принёс запах дыма от костров и конского навоза — верные признаки близости большого кочевья. Где-то там, среди юрт и шатров, находился Кучум — некогда грозный владыка Сибири, а ныне раненый старик, чья судьба должна была решиться в ближайшие дни.

Отряд двинулся вперёд, поднимаясь на холм. Всадники выпрямились в сёдлах, проверили оружие — не для битвы, но чтобы выглядеть достойно. Первая встреча часто определяла всё дальнейшее, и бухарское посольство должно было произвести нужное впечатление — силы, достоинства и непоколебимой воли их повелителя.

Когда они достигли вершины холма, перед ними открылась панорама ханской ставки. Сотни юрт расползлись по долине как белые грибы после дождя. В центре возвышался большой шатёр хана, над которым развевались знамёна — символы былого величия. Вокруг сновали люди, паслись табуны лошадей, дымились костры. Но во всём чувствовалась какая-то обречённость, усталость.

Стражники у края стоянки заметили приближающийся отряд. Забегали, засуетились, кто-то побежал с докладом к центральному шатру. Ярматулла удовлетворённо кивнул — их ждали, значит, весть о посольстве дошла раньше них самих.

Мир Аслан выпрямился в седле, принимая величественную осанку человека, говорящего от имени великого хана. Его время пришло — предстояло вершить судьбы, определять будущее, играть в ту сложную игру, где ставками были жизни и царства.

Мирзабек же остался всё таким же непроницаемым. Только лёгкое движение руки к сумке выдавало его готовность к тому, что ждало впереди. Лечить или… что-то иное — это решится уже в шатре хана, когда он увидит Кучума и оценит обстановку. Приказ Бухарского хана был предельно ясен в своей туманности: «Действуй по обстоятельствам, во благо Бухары». И Мирзабек знал, что означают эти слова на языке дворцовой политики.

Отряд начал спускаться с холма навстречу судьбе. Закат окрасил степь в красные тона, словно предвещая, что прольётся кровь — если не от меча, то от более тонких инструментов политики.

Я сидел на бревне и чертил план будущего города. Мои пальцы сжимали карандаш этого времени — тонкую обугленную палочку. Перед глазами стоял не просто очередной острог, а настоящая столица — Тобольск, город моей мечты и амбиций.

Кашлык душил меня своей теснотой. Тысяча человек ютилась здесь как сельди в бочке, а я видел будущее — пять тысяч жителей, широкие улицы, правильную планировку. Но масштабы предстоящей работы вызывали дрожь.