— Враги! — заорал кто-то из телохранителей.

Мгновенно пятеро батыров окружили мурзу плотным кольцом. Их тела закрыли мурзу от возможных новых выстрелов. Остальные семеро бросились в лес, ломая кусты и молодые деревца. Лошади ржали, топтались на месте, их наездники исчезли в зеленой чаще.

— Там, за той елью! — донесся чей-то голос.

— Стой, собака!

Треск ломающихся веток, топот ног, ругательства. Кутугай тяжело дышал, прижимая руку к груди. Под кольчугой уже наливался синяк — удар стрелы был силен, хоть броня и спасла от смертельной раны.

— Мурза, вы ранены? — обеспокоенно спросил один из телохранителей, не отрывая взгляда от леса.

— Жив, — хрипло ответил Кутугай. — Кольчуга выдержала. Предки хранят.

Прошло несколько томительных минут. Наконец, из леса начали возвращаться телохранители. По их угрюмым лицам старый мурза понял — преследование оказалось безуспешным. Они вышли на дорогу, отряхивая с одежды листья и хвою, с досадой сплевывая на землю.

— Ушел, проклятый, — доложил старший из них, коренастый воин с рубцом через всю щеку. — След вел к ручью, там потеряли. Видно, по воде ушел, хитрая лиса.

— Один был? — спросил Кутугай, медленно слезая с коня.

— Похоже на то. Следы только одного человека видели.

Младший из телохранителей, почти мальчишка, едва отрастивший первые усы, наклонился и поднял стрелу, отскочившую от доспехов мурзы. Он внимательно осмотрел ее, повертел в руках, изучая оперение и наконечник.

— Мурза, — сказал он, — это русская стрела.

Несколько воинов подошли ближе, разглядывая находку. Действительно, стрела отличалась от татарских.

— Проклятый Ермак, — произнес старший телохранитель, тот самый, со шрамом.

Кутугай взял стрелу в руки, долго смотрел на нее, проводя пальцем по древку. На его морщинистом лице появилась горькая усмешка, в глазах мелькнула тень давней печали.

— Русские здесь не при чем. — тихо сказал он, и в его голосе слышалась усталость человека, слишком много повидавшего в жизни.

Телохранители переглянулись.

— Нет. Это чья-то другая рука. Кто-то из наших хочет моей смерти, но желает, чтобы подумали на русских. Слишком уж удобно — русская стрела, покушение, и убийца растворился в лесу как дым.

Старый мурза тяжело вздохнул и передал стрелу телохранителю.

— Сохрани ее и едем дальше.

Воины молча кивнули. Они помогли мурзе забраться обратно в седло, построились в более плотный строй вокруг него. Отряд медленно двинулся дальше по лесной дороге. Кутугай ехал, погруженный в невеселые думы.

Солнце уже клонилось к западу, удлиняя тени деревьев. Где-то вдалеке закричала сова, хотя для нее было еще рано. Дурной знак, подумал Кутугай. Лес вокруг казался полным невидимых глаз, следящих за каждым их движением.

Маметкул стоял посреди лагеря. Расстояние было большим, но глаза сына Кучума, привыкшие к степным далям, различали каждую деталь вдали. Он видел, как старый мурза Кутугай медленно двигался между шатрами в окружении плотного кольца телохранителей.

Старик шел размеренной походкой властителя, но Маметкул замечал, как напряжены его плечи под богатым халатом, расшитым золотыми нитями. Кутугай старался держаться прямо, демонстрировать силу и уверенность, но движения выдавали усталость и тревогу. Седая борода мурзы покачивалась при каждом шаге, а правая рука то и дело непроизвольно тянулась к рукояти сабли.

Телохранители — дюжина отборных нукеров — двигались вокруг своего господина подобно стае волков, охраняющих вожака. Их головы постоянно поворачивались, глаза шарили по окрестностям, выискивая малейшие признаки опасности. Двое шли впереди, расталкивая редких прохожих, трое прикрывали спину, остальные держались по бокам.

Маметкул прищурился, разглядывая лица охранников. Многие были молоды — видимо, Кутугай не доверял старым воинам, служившим еще его отцу Кучуму. Их лица блестели от пота, несмотря на прохладный осенний день. Один из них, рябой батыр с косым шрамом через всю щеку, постоянно облизывал пересохшие губы. Другой, совсем юный, с редкой бородкой, напряженно озарился по сторонам, словно ребенок, потерявшийся в лесу.

Слухи о покушении разнеслись по всему улусу быстрее степного ветра. Маметкул слышал разное — говорили, что ночью в шатер Кутугая проник убийца с отравленным кинжалом, что стрела просвистела в волоске от головы мурзы во время утренней молитвы, что повар пытался подсыпать яд в кумыс. Правды никто не знал, но страх витал над лагерем подобно туману над утренней рекой.

Кутугай остановился у входа в свой шатер — самый большой и богатый в стойбище. Белый войлок был украшен узорами из красной и синей ткани.

Старый мурза обернулся, окидывая взглядом лагерь. На мгновение Маметкулу показалось, что их глаза встретились через сотни шагов разделявшего их расстояния. Лицо Кутугая было изборождено глубокими морщинами, словно высохшее русло реки. Под густыми седыми бровями прятались маленькие колючие глаза, в которых читалась не только настороженность, но и какая-то обреченная решимость человека, знающего, что смерть рано или поздно найдет его. Или это только видимость?

Один из телохранителей первым нырнул в шатер, проверяя безопасность внутри. Через несколько мгновений он высунул голову и кивнул. Только после этого Кутугай переступил порог, но даже в этот момент двое нукеров встали по обе стороны от входа, преграждая путь возможной стреле или метательному ножу.

Маметкул наблюдал, как охранники расположились вокруг шатра. Четверо остались у входа, остальные разбрелись по периметру, заняв позиции так, чтобы контролировать все подходы. Их руки лежали на рукоятях сабель, а взгляды метались между соседними юртами, кострами и снующими людьми.

Ветер разносил запахи лагеря — дым костров, конский навоз, кислый аромат кумыса и мяса, жарящегося на вертелах. Эти запахи были запахами его детства, его народа, его по праву рождения власти. Власти, которую украл Кутугай, воспользовавшись смертью Кучума и разбродом среди наследников.

Маметкул перевел взгляд на других людей в лагере. Большинство старались держаться подальше от шатра мурзы, обходили его стороной, опасаясь попасть под горячую руку нервничающих телохранителей. Но Маметкул замечал и другое — быстрые переглядывания, перешептывания за юртами, сдержанные жесты. Народ чувствовал слабость Кутугая, чувствовал, что его власть пошатнулась.

— Жив, собака, — с ненавистью произнес Маметкул. — Но ничего, это ненадолго.

…Я не мог отвести взгляда от нашего первенца — бронзовой пушки, что наконец-то остыла после отливки. Много времени ушло на подготовку, на добычу нужного количества меди и олова, на строительство печи и изготовление формы. И вот она лежала передо мной — чуть больше двух метров в длину, с толстыми стенками у казённой части и постепенно сужающаяся к дулу.

Я провёл ладонью по холодному металлу, ощущая гладкость поверхности. Бронза получилась отменная. Цвет вышел золотисто-коричневый, благородный такой, не то что почерневшее железо нашего старого фальконета.

— Давайте взвешивать! — позвал я помощников.

Мы подвели под ствол толстые жерди и с помощью блоков подняли пушку на весы, что смастерили из коромысла и гирь, отлитых по моим чертежам. Стрелка качнулась и замерла.

— Двадцать пудов с небольшим, — объявил казак, старательно считая гири на противоположной чаше.

Я кивнул с удовлетворением. Чуть больше трёхсот двадцати килограммов — самое то для полевого орудия. Не слишком тяжёлая, чтобы её могли перевозить четыре человека, но и не лёгкая настолько, чтобы бить лишь накоротке.

Достав из кармана деревянную линейку с нанесёнными мною делениями, я приступил к самому важному — замеру калибра. Засунув линейку в дуло, я старательно измерил диаметр канала ствола в нескольких местах.

— Семьдесят два миллиметра ровно, — с удовлетворением констатировал я. — По всей длине одинаково, как и задумывали.