И стоило ему это сказать, как свет в его глазах померк. Я снова смотрела в лицо Чалерма — живое, настоящее, не выбеленное небесным сиянием. Не зная, что делать, я схватила его за руки — ледяные, неподвижные, словно закоченевшие, как у мертвеца.

— Чалерм, — выдохнула я, не зная, что говорить. — Что мне сделать? Как помочь тебе остаться?

Он улыбнулся — тепло, несмотря на пронизывающий холод вокруг.

— Тебе нет нужды стараться, — сказал он тихо, как раньше, когда мы шептались в его кабинете. — Моя жизнь здесь не задалась с самого начала. Быть может, на небесах мне найдётся дело по плечу.

— Нет, — я замотала головой, и во все стороны полетели льдинки, срываясь с моих щёк, — нет, нет! Тебе рано на небеса, это не твой жребий! Это я его вытянула, а отец забрал себе. Теюе нет нужды уходить!

— А есть ли мне нужда остаться? — Его улыбка погрустнела. — Ради чего? Одному брату я только мешаюсь, другому — ничем не могу помочь. А больше я никогда никому не был нужен.

У меня перехватило горло. Так вот что ты думаешь⁈

— А мне⁈ Ты мне нужен! Неужели ты не подумал об этом?

Вместо ответа Чалерм высвободил одну руку, поднял её и провёл ладонью по моей щеке, с хрустом отрывая от лица примёрзжие пряди волос.

— Ты молода. Эти месяцы дались тебе тяжело, а кроме меня у тебя не было поддержки. Пройдёт время и ты поймёшь, что можешь рассчитывать на намного лучшие партии, чем нежеланный незаконный сын врага, ничего не добившийся в жизни. Ты сильная и справишься, а я буду тебе только мешать.

Я смотрела на него и не верила своим ушам. Это он так о себе думает⁈ Но даже пока я смотрела, его взгляд снова полыхнул божественным светом, и хотя после этого обратно стал человеческим, я поняла намёк: времени осталось едва-едва.

— Я не хочу справляться сама. — Замёрзшие губы едва слушались, в горле стоял ком, дыхания не хватало, но я вцепилась в Чалерма изо всех сил и выговаривала каждое слово так, словно это было самое страшное заклинание в моей жизни. — Я знаю, что могу. Но я не хочу. Если ты уйдёшь, от меня останется глава клана, махарьятта, воин и предводитель. Остнется Саинкаеу и Суваннарат. Но не останется Ицары.

Его глаза расширились, и я поспешила сказать всё, что должна была — века назад.

— Для всех остальных я — это роль, обязанность, долг. Только ты видишь во мне — меня. Только ты знаешь, что я думаю и чувствую. И если ты уйдёшь, ты унесёшь с собой и мою душу. Потому что я люблю тебя. Потому что не смогу без тебя остаться собой. Пожалуйста, Чалерм, мы так долго не доверяли друг другу, но если я не доверюсь тебе сейчас, то не доверюсь больше никому и никогда. Пожалуйста, не обрекай меня на вечное одиночество.

Он так ничего и не ответил. Черты его лица исказились, подёрнулись рябью, словно два изображения на рисовой бумаге наложили друг на друга, а затем сдвинули. Невыносимый небесный холод захлестнул меня, приморозил к месту, так что я не могла закрыть глаза из-за застывших льдом слёз, и видела — видела, как луч, бьющий с небес точно в макушку Чалерма, расширяется, и как вестник поднимается в луче туда, в черноту меж колючих звёзд, и образ Чалерма тянется следом, плывёт краской по воде, скручивается знаменем на ветру, и искра жизни гаснет в потускневших глазах.

А потом луч лопнул. Так лопается тугой древесный сок, когда отрываешь его от коры. И часть улетела в небо, а часть — хлестнула о земь, больно, как пощёчина.

Я зажмурилась. Лёд в глазах растаял, и под коленями был мокрый камень, и тёплый влажный воздух оседал на плечи, и мои руки сжимали — живое тёплое, подвижное.

— Ицара, пожалуйста, отпусти.

Глаза раскрылись сами собой в ужасе — разве ничего ещё не кончилось? Значит, я не смогла его удержать? Значит, я не так и была ему нужна?

Но стоило проморгаться, и я увидела перед собой живое лицо, тёмное и расцвеченное чуть розоватыми узорами, смеющиеся глаза и напряжённо сжатые губы.

— Отпусти, пожалуйста, мне немного больно.

Только сейчас я поняла, что всё ещё сжимаю руки Чалерма, да так крепко, что уже не чувствую своих пальцев. Потребовалась пара мгновений, чтобы я поняла, как их разжать. Чалерм застонал и согнулся, прижимая ладони к животу. Его пальцы торчали под неестественными углами, и я похолодела: я что, кости ему переломала?

— Брат! — оглушительно заорал над ухом Лертчай и, отпихнув меня, кинулся обнимать Чалкрма. Тот охнул — похоже, рукам досталось ещё раз. Надо было его полечить, но у меня кружилась голова, я сидела на мокром камне, вся в алом и золотом, и не понимала, на каком я свете.

Рядом возникли чёрные сапоги, а подле них — лоскутный подол. Кто-то наклонился — белые волосы свесились почти до земли, — и оттащил Лертчая, а потом Ари Чалита присела перед Чалермом и легко провела руками по его кистям, возвращая им нормальную форму. Он облегчённо выдохнул.

— Живой, — постановил голос Вачиравита. Я протёрла глаза и огляделась. Невдалеке топтались всё те же махарьяты, качая головами и оглядываясь. С горы с шуом и журчанием неслись ручьи ледяной воды, искрящие в свете полной луны. Пахло мебельной пропиткой.

— Чалерм, — сипло позвала я, решив, что всё остальное подождёт. Чёрные сапоги и пёстрый подол отдалились, уведя с собой жёлтые штаны Лертчая.

Чалерм встряхнул руками и улыбнулся — так, как, кажется, никогда раньше не улыбался, открыто и честно, больше ничего не скрывая во тьме недоверия. Я поняла, что вижу его в свете собственных узоров — небесно-голубом, счастливом, бескрайнем.

— Пойдём, — сказал он, вставая, и потянул меня за руки. — Надо проследить, чтобы демонам в виру не отдали лишнего.

Я встала, но вместо того, чтобы куда-то идти, уткнулась лицом в такую знакомую бирюзовую чокху.

— А может, хоть раз в жизни они там сами сообразят, а?

Чалерм хмыкнул мне в ухо.

— Что может быть важнее восстановления мирового порядка?

Я подняла голову и прижалась губами к его тёплым, солёным, улыбающимся губам. И на этот раз он не оттолкнул меня, а обвил руками, притянул к себе, словно хотел нас срастить, соединить и больше никогда не разлучаться. И ответил на поцелуй.

Мы. Мы важнее.

— Удачи, мужики! — старший лейтенант Рогожин крепко пожал нам с Тунгусом руки. — До свидания...

Последние слова сказаны, и мы смотрим в спину уходящих ребят. Парни оглядываются в глазах сожаление. Ведь каждый из них рвался остаться здесь, но не судьба. Ибо шанс задержать бандитов и остаться в живых — есть только у меня и моего напарника.

Хотя нет! Командир! Вот он бы смог, но его обязанность увести группу и заложников. Тяжело мужику. Оставить двух своих «любимчиков» практически на верную смерть... Да уж, «любимчики»! Ибо то, что было нормально для всех, для меня и Тунгуса было плохо! И пахали мы больше и бил нас больнее, а всё потому, что мы особенные. Не такие как все — у нас есть дар. У командира, кстати, тоже... Но нам до него ещё далеко. Как новорождённому щенку до матёрого волкодава.

Всё-таки удачное здесь место: ни справа, ни слева нас не обойти. Точнее обойти-то можно, но на это уйдёт много времени, так что — только в лоб. Метрах в пяти позади меня, за камнями, залёг Тунгус. Пусть здесь и не слишком крутой подъём, но всё же... Приникнув к оптике СВД, сосредоточенно отстреливает неосторожных... Отлично!

Прижимая к плечу пулемётный приклад, стреляю: короткими, злыми очередями. Главное, выиграть время — сколько можно и дать парням шанс оторваться. Сколько же вас? Получите, твари! Сдохните!!!

Вот скажи кому: сын олигарха валяется в грязи, с пулемётом и не ради развлечения, а спасая чью-то жизнь. Не свою. Чужую! Сам бы не поверил...

Ох-хо-хох... Как же я докатился до такой жизни?

Меня зовут Егор. Егор Милославский. Я яркий представитель «золотой молодёжи» — богат и хорош собой. Как говорится: высокий, красивый, голубоглазый, почти блондин (у меня светло-русые волосы). Характер? Да хреновый у меня характер! Из-за него и все неприятности… Но об этом чуть позже — не будем отвлекаться. И вернёмся немного в прошлое…