Толпа смолкла, да и я сама раскрыла рот в немом изумлении, наблюдая, как вместо алтарного круга личины образуют алтарный шар. В центре его, как в клетке, метался и визжал Апхай, не в силах разбить цепь человеческих символов.

И тогда шар из спин, голов и конечностей, кружащий по склону, засветился белым небесным светом, попав под лучи из глаз вестника.

— Что это? — продребезжало его многоголосье, в котором уже не слышалось мягкого тона Чалерма. — Кто здесь?

Но личины молчали, и я поняла, что пора вмешаться. Встала с земли, отряхнула алую юбку и поправила на плечах золотую сатику, встряхнула волосами, избавляясь от последней, едва держащейся заколки, и вышла вперёд, встав подле страшного шара.

— О вестник небес! Ты спустился в человеческий мир, чтобы вершить правосудие — так узри же корень наших бед! Мои верные слуги схватили истинного преступника, смутившего умы людей и демонов. Вот того, кого тебе должно судить — Апхая-обманщика!

Внутри клетки, подобной резному шару в шаре, Апхая было почти не видно, но вестнику и не требовалось его рассматривать. Теперь, когда Апхай был схвачен и назван, вестник не мог не заметить его. Когда лиса-оборотень притворяется человеком, достаточно одного человека, который заметит её хвост, чтобы и остальные увидели лисью морду, торчащую из богатых одежд. Так же и здесь — стоило мне указать на преступника, как вестник тут же понял, кто перед ним.

Мне показалось, что фигура Чалерма выросла вдвое и затмила собой небесный свет. Лёд с неё осыпался и лежал у ног, сверкая, как россыпь драгоценных камней.

— Богам запрещено вмешиваться в дела людей! — прогремел он, и голоса шли со всех сторон, даже из-под земли, сквозь меня, дребезжа в суставах. — Неверный Апхай, ты посмел нарушить первое правило миропорядка! Ты предстанешь перед божественным судом!

— Разве может жалкий посыльный мне угрожать⁈ — возопил Апхай, на мгновение перестав брыкаться и вертеться. — Кто тебе сказал, что я во ято-то вмешивался? Эти люди и демоны обладают своим разумом, и разве не сами они решили поступать так, как поступали? Я всего лишь наблюдал! Это не нарушает закон! Разве зазорно веселиться, наслаждаясь хорошим представлением?

— А это будет решать Небесный суд, — отрезал вестник. — Я заберу тебя и эти несчастные смятенные души, и пусть они свидетельствуют на твоём заседании.

Апхай заверещал в ужасе, поняв, что те, кто его схватил, точно не станут свидетелями защиты, а неуправляемые, дикие личины злорадно засмеялись. Кто-то из махарьятов осенил себя защитным знаком, и я могла их понять: против такого количества неуопокоенных призраков, да ещё усиленных духовным оружием, никто из нас бы не выстоял.

Вестник поднял руку, и в ней зажглось белое сияние. Оно крутилось и росло, обретая форму, пока не сложилось в нечто, похожее на кувшин или горшок для вина. Горло его раскрылось, и в него полетела мелкая галька, словно задуваемая неощутимым ветром. А следом — ближайшие личины. Шар вытянулся в сторону вестника, истончился, принимая форму головастика, а потом постепенно, хвостом вперёд, с жутким воющим звуком, в котором потонули вопли Апхая, втянулся в горлышко кувшина. Спустя мгновение на заледеневшую землю с грохотом обрушилась гора оружия.

Вестник замерцал и сжался до нормальных человеческих размеров. Вот и всё. Он получил то, за чем приходил, и его больше ничто здесь не держит. Лёд начал таять и потёк ручейками по голым камням. Я невольно шагнула вперёд, не зная, что сказать или сделать. Сейчас он покинет тело Чалерма и уволочёт его душу с собой, а я…

— Сделай же что-нибудь! — раздался рядом голос Лертчая.

Я обернулась. Мальчишка стоял передо мной всклокоченный, цвета его узоров сменяли друг друга быстрее, чем я успевала рассмотреть.

— Он отдал свою жизнь ради тебя! — выкрикнул Лертчай мне в лицо. — Неужели ты будешь стоять и смотреть, как он умирает⁈

— А что я могу сделать? — спросила я, и голос показался мне чужим, гулким и страшным.

Лертчай рассмеялся, болезненно и горько.

— Если тебе наплевать на него, то ничего! Неужели брат бросил свою жизнь под ноги настолько бесчувственной твари? Или ты думаешь, ему были так нужны эти Саинкаеу? Ты думаешь, он пожертвовал собой ради них⁈

Я беспомощно моргнула. О чём он? Чалерм спасал людей — невинных людей, будь то Саинкаеу или все остальные, кто пострадал бы, если бы война между махарьятами и демонами состоялась. При чём тут я? И что я могу сделать?

Я снова посмотрела на вестника. Он что-то отвечал Великому Ду — тот, похоже, не оставил попыток получить свою виру. Лицо вестника уже даже не казалось мне похожим на Чалерма. У того оно никогда не бывало таким каменным, словно статуя в храме. Даже пряча свои чувства и мысли под маской, Чалерм оставался живым — ехидным, насмешливым, вредным, да, часто, но и сопереживающим, неуверенным, внимательным.

Внимательным. Всё время, что мы прожили на этой горе бок о бок, именно он подмечал каждую мелочь, которую я не успевала скрыть, каждое чувство, что отражалось на моём лице и в движениях, в словах. Он словно постоянно прислушивался ко мне. Потому что подозревал, что я не та, за кого себя выдаю. Потому что ждал, что я напортачу. Или потому, что видел во мне что-то кроме врага, воина, исполнителя?

Я уже не раз думала об этом раньше. Всю жизнь я выполняла возложенные на меня обязательства — честно, добросовестно, правильно. Я была боевой единицей, я заменяла собой десять сверстников, пять опытных охотников, одного главу. Я была числом, символом, перечёркнутым частоколом палочек. Но Чалерм видел во мне что-то ещё. Друга? Родственную душу? Женщину…

Такая странная мысль. Если бы не жребий, отправивший меня искать смерти на Оплетённой горе, моей обязанностью стало бы найти себе достойного мужа и привести его в клан, преумножить род Суваннарат и продлить его в поколениях. И я бы выполнила это — точно так же, как я выполняла задачи на охоте, как ставила барьеры или тренировалась с духовным оружием.

Только взгляд Чалерма проникал под броню. И под его вниманием я не думала о продолжении рода, дочернем долге и боевых единицах. Я думала — о прикосновениях, о шёлке волос, о дурманящем аромате чужого тела так близко… О рваном дыхании на моих губах. Но что толку? Я ведь не могу удержать его в этом мире. Лертчай просто не понимает…

Или это я не понимаю. Чалерм ведь звал меня замуж. Глупо, убийственно невовремя, невнятно, но звал. Сидел в темноте и ждал меня, даже зная, что я предпочла другого. Я была ему нужна. Всю дорогу, с самого начала, когда я ворвалась в этот тухнущий мирок и принялась крушить тут всё направо и налево — Чалерм увидел во мне что-то… Что-то, что я бы хотела, чтобы во мне видели и дальше. Я была ему нужна как Ицара. Не важно — Саинкаеу, Суваннарат или вовсе без рода. Без меча и без махары, без обещаний и надежды.

И он был мне нужен. Так нужен, что я не представляла, как жить дальше, когда вестник его заберёт навсегда. Как я сделаю следующий вдох? Как поведу за собой два клана?

Вестник засветился ярче и поднял лицо к небу. И я рванулась вперёд, сама не зная, что собираюсь делать.

— Подожди! — выкрикнула я таким же дребезжащим голосом, каким говорил он сам, словно все Ицары собрались во мне, чтобы выкрикнуть самое важное сквозь мою глотку. — Оставь его!

Путаясь в юбке и чуть не упав на лысые мокрые камни, я добежала до вестника и вцепилась в рукава его чокхи. Воздух вокруг него был ледяным, как на вершине самой высокой горы, а белый свет жёг глаза и кожу, но мои пальцы сжались намертво, и я не могла отвести взгляда от его лица.

— Что тебе нужно, махарьятта? — продребезжал вестник, уставив на меня свои лучи.

— Оставь душу Чалерма, — выдохнула я еле слышно. — Что тебе одна душа? Ты забираешь тысячу! Я отыскала для тебя настоящего преступника, я помогла тебе пленить божество, неужели я не заслыживаю хоть этой малой награды? Оставь мне Чалерма!

— Мне он не нужен, — безразлично заявил вестник. — Душа сосуда прилипает ко мне, когда я вселяюсь в тело, и волочится за мной обратно на небеса, когда я ухожу. Я ничего не могу с этим сделать. Но если ты его удержишь, забирай. Конечно, если он пожелает остаться.