— Смотрите, один не такой, как все, — сказал спустившийся на лед Савва.

Четверо казаков принесли тело татарина.

Его одежда была шита золотой нитью, на поясе дорогая сабля, на голове — соболья шапка с серебряной вставкой. Арбалетный болт пробил ему шею. Похоже, он погиб одним из первых и даже не успел схватиться за оружие.

— Мурза, не иначе, — присвистнул Савва. — Знатная птица нам попалась.

Он присел, вгляделся в лицо. Достаточно молодой; чёрная борода аккуратно подстрижена, черты властные, надменные даже в смерти. Из-за пазухи Савва вынул кожаный кошель, свёрток с письмом по-татарски, перстень с печатью.

— Может, из ближних к Кучуму? — предположил я.

— Похоже, — Савва повертел перстень. — Камень дорогой. Такие воины не носят.

Иван Чёрный вытащил саблю из ножен:

— Смотрите, какая сталь.

— Теперь она в его руках уже никого не погубит, — сказал я.

Савва поднялся:

— Ладно, с мёртвых спроса нет. Забираем ценное — и в путь. Кто знает, когда Кучуму станет обо всем известно и что он будет делать.

Тела обобрали быстро: сабли, отличные татарские луки, колчаны, стрелы и прочее.

— А с трупами как? — спросил я.

— Оставим, — отрезал Савва. — Земля мерзлая, копать яму уже не выйдет. Волк уберёт. Вон они какие тут ходят.

Трофеи уложили на нарты. Собаки нервно нюхали кровь, но остяки быстро их уняли короткими командами.

— Сколько до стойбища твоего народа? — спросил Савва у Айне.

— Если поспешить и не останавливаться — к вечеру придем. Лишь бы мои не подумали, что к ним враги идут.

— Верно, — кивнул Савва. — Ну, как-нибудь осторожно подойдем. Глупо будет получить стрелу от них.

Караван тронулся. За спиной остались окровавленный лёд и чёрные точки воронья, уже кружившего над местом боя. Путь шёл вверх по реке. Лёд был крепкий, собаки тянули ровно. Мы спешили. Хотелось добраться до темноты.

Солнце клонилось, мороз крепчал; на бородах и усах прихватился иней. Айне укуталась в мех, одни глаза видны.

Не пойму я ее. Так сильно переживает, что ли за своих. Раньше холода не боялась. Или все-таки еще не до конца отошла от своего одинокого перехода к нам.

Часа через три Айне кивнула.

— За поворотом наши юрты. Дым чуете?

И правда, ветер принёс слабый запах. Мы остановились на пологой поляне у берега.

— Останавливаемся, — распорядился Савва. — И пойдем к ним небольшой группой, чтоб не переполошились.

Ждать долго точно не придется, поэтому костры решили не разжигать.

Я, Айне, Савва, пара казаков и Ненк двинулись к стойбищу.

В сумерках между чумами плясали огни. По мере приближения слышались выкрики, стоны, ритмичный стук.

— Опять… — вздохнула Айне.

— Осторожнее, — сказал Савва.

Но что значит — «осторожнее»? Вытащить оружие и им встречать обезумевших людей? Для того и прибыли сюда — всех убить⁈

Из чума вышел человек — дёргаясь, словно марионетка на невидимых нитях. За ним другой, третий. Они двигались синхронно, пугающе одинаково.

А потом размышлять стало совсем некогда Из-за крайнего чума выскочил мужчина. Лицо искажено до неузнаваемости, глаза закатились, изо рта текла пена. В руке блеснул нож. Он нёсся прямо на нас, издавая нечленораздельные крики. В его движениях была страшная, нечеловеческая ловкость обезумевшего.

Казаки схватились за сабли, но я быстрее вытащил пистолет из-за пояса и выстрелил — не в несчастного, а вверх. Грохот выстрела прокатился над стойбищем, отражаясь от заснеженных деревьев.

Безумец замер, как вкопанный. Его глаза заморгали, словно он внезапно проснулся. В этот миг Савва прыгнул и повалил его в снег. Я бросился помогать, следом подоспели казаки. Мы заломили мужчине руки, связали ремнями.

— Что с ним, Максим? — спросил Савва, отряхивая снег с шубы.

— Злые духи вселились в людей моего рода, — ответила за меня Айне.

Я кивнул, хотя понимал, что никакие это не духи. Объяснять, что мерячение — арктическая истерия, когда люди, не нуждаясь в помощи потусторонних сил начинают бессознательно повторять движения друг друга, впадают в транс, становятся агрессивными, было некогда.

Мы подозвали весь остальной наш отряд. Похоже, тут может быть все серьёзно.

— Разделимся на группы, — скомандовал я. — По три-четыре человека. Обойдём все чумы. Осторожно — они опасны для себя и окружающих.

Мы двинулись по стойбищу. Картина была жуткой. Из одного чума доносился монотонный вой, из другого — истерический смех. Женщина сидела на снегу в одной рубахе и раскачивалась взад-вперёд, не чувствуя холода. Двое мужчин стояли друг против друга и синхронно махали руками, словно отражения в зеркале.

В большом чуме мы нашли вождя Мункачи. Старик сидел на медвежьей шкуре и раскачивался, никого не видя и бормоча что-то на остяцком языке. Его сыновья сидели рядом и повторяли его движения.

— Всех растащить! — приказал я. — Чтобы не видели друг друга! По одному в юрту!

Главный катализатор истерии — подражание. Человек видит другого, впавшего в безумие, и бессознательно начинает его копировать.

Казаки и остяки принялись за дело. Это было нелегко — некоторые больные сопротивлялись, кусались, царапались.

Айне начала готовить успокаивающий отвар из трав. Не знаю, насколько он эффективен, но пусть будет.

В одном из чумов мы столкнулись с особенно тяжёлым случаем. Молодая женщина билась в конвульсиях, её тело выгибалось дугой. Казак Митька попытался её удержать, но получил удар локтем в лицо. Прям как в тайском боксе. Почти в нокаут хрупкая дамочка отправила здоровенного Митьку. Тот взвыл от ярости, но понял, что женщина не виновата. Не она это сделала, а ее болезнь. Хорошо хоть не по зубам получил, а в лоб, на котором быстро набухала здоровенная шишка.

— Держите её за руки и ноги! — крикнул я. — Осторожно, не повредите!

Четверо казаков навалились на женщину, прижимая к земле. Она выла, как раненый зверь, глаза закатились.

— Айне, отвар! Быстро!

Шаманка принесла горячий отвар из каких-то местных трав. Савва разжал женщине челюсти деревянной ложкой, я влил немного жидкости. Она закашлялась, но проглотила.

— Теперь говорите с ней, — велел я всем. — Спокойно, монотонно. Не важно что, главное — ровным голосом.

Митька, задумчиво потирая лоб, начал:

— Тихо, тихо, женка… Всё хорошо будет… Вот увидишь, пройдёт это… У меня матушка на Волге живёт, тоже травами лечит…

Его товарищ подхватил:

— А у меня жена Марьюшка осталась. Красавица, каких мало. Ждёт меня, поди…

Не думаю, что остячка знала русский, но все равно она постепенно успокаивалась. Судороги становились реже, дыхание выравнивалось. Через полчаса она обмякла, впав в глубокий сон.

В соседнем чуме был мальчик лет двенадцати. Он сидел в углу и раскачивался, ударяясь головой о деревянный столб. На лбу уже была кровь.

— Федька, тащи что-нибудь мягкое сюда! — крикнул я.

Казак принёс шкуру, мы скрутили ее и подложили между головой ребёнка и стеной. Я сел рядом, обнял мальчика за плечи, начал раскачиваться вместе с ним, но мягче, медленнее, постепенно навязывал свой ритм.

— Вот так, хорошо, — бормотал я. — Спокойно, парень. Всё пройдёт. Вот увидишь, всё будет хорошо…

Айне опять принесла отвар. Мальчик сначала отворачивался, но я продолжал говорить:

— Это от твоей тёти Айне. Она сварила специально для тебя. Вкусный чай, тёплый. Попробуй немного…

Капля за каплей, ложка за ложкой — и вот уже полчашки выпито. Мальчик перестал биться головой, только тихо всхлипывал.

Особенно тяжело было с пожилым охотником. Он забился под нары и рычал, как зверь, когда кто-то приближался. В руке сжимал охотничий нож.

— Не лезьте к нему, — предупредил я казаков. — Сейчас попробуем по-другому.

Я лёг на пол в трёх шагах от него и тоже начал тихо рычать, подражая его звукам. Остяк замолчал, уставился на меня. Я продолжал рычать, потом начал напевать остяцкую песню, которую слышал во время пути сюда. Не знал слов, просто мычал мелодию, насколько хватало моих вокальных данных (они, признаюсь, напрочь отсутствовали).