— Понятно… начальник.

Казаки засмеялись. Произношение было ужасным, но старание оценили.

— И запомните, — добавил Лука. — На стене команды простые: «стой», «кто идёт», «тревога». Выучите быстро, а то беда будет.

— Выучат, — сказал я. — С остяками дело имел — к языкам они способны. Через месяц половину понимать будут, через два и сами заговорят.

Ермак кивнул:

— На то и надеюсь. Ладно, братцы, расходись! А вы, — он кивнул остякам, — идите за Лукой. Он покажет, где спать будете и когда на пост заступать.

Круг начал расходиться. Казаки разглядывали новобранцев, кое-кто похлопал по плечу. Остяки не понимали слов, но улыбались — чувствовали, что первый шаг сделан.

Митька буркнул мне мимоходом:

— Поглядим ещё. Нехристи на святой книге клялись — не к добру это.

— А может, наоборот, — возразил Иван Кольцо. — Может, это первый шаг к истинной вере.

Я направился к избе, размышляя об увиденном. Остяки шли на риск: бросали свои обычаи и уклад. А у нас появились новые руки, пусть пока и неумелые.

Вечером того же дня я видел, как рослый остяк стоит на стене, закутанный в тулуп, с луком за спиной. Рядом маячил Лука Щетинистый, что-то объяснял, указывая на темнеющий лес. Парень внимательно слушал и кивал.

А уже наутро в караульной избе слышался смех — казаки учили новобранцев русским словам, показывая на предметы и громко называя их. Остяки повторяли, коверкая произношение, но хватали на лету.

— Сабля! — кричал казак, размахивая клинком.

— Сааб-ла! — хором отвечали остяки.

— Пищаль!

— Пис-саль!

— Не пис-саль, а пи-щаль, остолопы! — хохотали казаки.

К концу недели они уже знали названия оружия, основные команды и даже несколько крепких словечек — куда ж без них. Юрпас всё реже требовался для перевода.

Я наблюдал за ними на постах. Стояли на морозе стойко, не жаловались. В конце концов даже скептики вроде Митьки кивнули одобрительно.

— Толк из них будет, — сказал Ермак, стоя рядом со мной на валу и глядя на новобранцев. — Глаз у них острый, лес знают лучше нас. А язык… язык — дело наживное.

Так начиналась их служба. Пока только караулы, только первые шаги. Но в глазах их я видел решимость. И что-то подсказывало мне: у них получится.

За дверью ждала настоящая сибирская зима, но в мастерской было тепло, даже жарко. От печи от работы. От чего сильнее, не знаю!

Я развернул промасленную ткань и положил на верстак готовый нарезной ствол — плод долгой работы, со спиральными канавками внутри, которые были выточены с точностью, о которой оружейники и не слыхивали. Ни здесь, ни, возможно, где-то еще. Рядом легла заготовка ложи из местной берёзы — плотная, без сучков, выдержанная в сухом месте с лета, а потом еще как следует «прогретая» в избе-сушилке. Детали замка разложил отдельно — всё выкованное и подогнанное заранее.

Я долго стоял над верстаком, прикидывая в уме будущую винтовку. Затем взял ствол в руки, приложил к заготовке ложи в поисках того единственного угла, при котором железо и дерево станут единым целым. Винтовка должна была лечь в плечо естественно, как продолжение руки, а палец — находить спуск без раздумий, даже в толстых рукавицах.

Углём нанёс первые метки на дерево — тонкие линии там, где ляжет ствол, где встанет замочная доска. Работал медленно, без спешки. Казаки Ермака привыкли к пищалям грубой работы, которые били криво и недалеко. Моя винтовка должна была стать другой — точной, надёжной, способной запросто положить врага с трехсот шагов и даже дальше.

Я взял в руки скобель и начал выбирать ложе под ствол. Стружка снималась тонкая, почти прозрачная — я прислушивался к её ходу, чувствуя, как инструмент входит в дерево. Сделаю слишком глубоко — и ствол будет болтаться, слишком мелко — не сядет плотно. После каждых нескольких проходов прикладывал ствол, проверяя посадку. Дерево постепенно принимало форму железа, обнимало его, становилось с ним единым.

Когда ложе под ствол было готово, я принялся за замочную площадку. Здесь требовалась особая точность — все детали должны были встать на свои места без люфта, но и без напряжения. Долотом и ножом выбирал дерево, постоянно примеряя замочную доску. Помнил, как пальцы коченели на морозе так, что спусковой крючок пищали, если б довелось палить, пришлось бы дёргать всей ладонью. Моя винтовка должна была стрелять даже когда руки почти не чувствуют холода.

Особое внимание уделил форме спусковой скобы. Сделал её шире обычного — чтобы палец в толстой рукавице входил свободно, но без лишней болтанки. Крючок спуска подогнал так, чтобы ход был коротким и предсказуемым, без мёртвого хода и рывков. В здешних условиях, когда от выстрела может зависеть жизнь, каждая мелочь имела значение.

Ствол крепил к ложе железными кольцами — традиционный способ, проверенный временем. Мог бы придумать что-то более изощрённое, но пока не надо. Кольца ковал сам, подгоняя их так, чтобы держали крепко, но не деформировали ствол.

Канал под шомпол выбирал особенно тщательно. Шомпол должен был выниматься легко даже замёрзшими пальцами, но не выпадать при быстрой скачке. На конце канала сделал небольшое расширение — чтобы можно было подцепить шомпол ногтем, не глядя, на ощупь. Мелочь, но в темноте сибирской ночи или в пурге такие мелочи спасают.

Приклад делал долго, постоянно прикладывая к плечу, проверяя угол. Винтовка не должна была «кусаться» при выстреле, бить в скулу или клевать носом. Нашёл тот самый угол, при котором отдача уходила прямо в плечо, мягко и предсказуемо. Края приклада слегка скруглил — чтобы не цеплялся за одежду при быстром вскидывании.

Прицельные приспособления сделал простыми — невысокая мушка спереди и прорезь целика сзади. Это для начала. Дальше, по всей видимости, буду пробовать оптический прицел.

Ну а пока ничего сложного. Главное — чтобы линия прицеливания была естественной, чтобы глаз сам находил правильное положение.

Когда основная сборка была закончена, я принялся за финишную обработку. Пропитал дерево льняным маслом, смешанным с воском — защита от влаги и гниения. На рукояти ложи и в месте хвата цевья нанёс неглубокую насечку — для лучшего сцепления с рукой. Работал аккуратно, без излишеств. Это все-таки рабочая вещь, инструмент выживания, а не ярмарочная игрушка. Хотя, с другой стороны, и не обычная пищаль.

Последним этапом стала установка и регулировка всего механизма. Боевая пружина должна была взводиться с усилием, но не чрезмерным. Всё собирал и разбирал по несколько раз, добиваясь идеальной работы механизма. Курок должен был бить по огниву с силой, достаточной для высекания искр даже в сырую погоду. Кремень я прикрепил, «обернув» его в тонкую свинцовую пластину — так будет лучше и надежнее.

Когда винтовка была полностью собрана, я взял её в руки и почувствовал — получилось. Баланс был идеальным, центр тяжести находился точно между руками. Винтовка лежала в руках естественно, как будто была продолжением тела. Механизм работал чётко, без заеданий и люфтов. Приклад удобно упирался в плечо, щека естественно ложилась на гребень приклада, глаз сам находил линию прицеливания.

Проверил всё ещё раз — как ложится в руку, как вскидывается к плечу, как палец находит спуск. Всё было правильно. Нарезы в стволе обещали точность, невиданную для здешних мест. Общая надёжность конструкции гарантировала работу в любых условиях сибирской зимы.

Я отложил готовую винтовку в сторону и взялся за следующую заготовку. До весны нужно было собрать хотя бы несколько таких. У нас будет оружие, способное изменить ход сибирского похода. Винтовки, которые бьют дальше и точнее всего, что знали эти земли.

Огнестрельному оружию не привыкать менять ход истории — поэтому я надеялся, что так произойдет и у нас, в этих краях.

…Снег скрипел под широкими остяцкими лыжами, оставляя за тремя фигурами длинный извилистый след среди заснеженных елей. Черкас шёл первым, прокладывая путь через глубокие сугробы. За ним, тяжело дыша, двигался маленький Микита — казак щуплый, но выносливый, как степная лошадка. Замыкал цепочку Кондрат — великан с широкими плечами, на которых покоилась увесистая котомка с остатками провизии и вещами.