Течение подхватило струги, понесло вниз по реке. Гребцы работали из последних сил, но теперь это была уже другая работа — работа людей, возвращающихся домой.

Я стоял на берегу и заметил их первым. Даже раньше часовых. Когда работа в мастерской окончательно забирала все силы, я часто шел к реке. Взгляд на реку успокаивает и умиротворяет. Полчаса такого отдыха — и снова готов трудиться.

Два чёрных пятнышка показались на изгибе Иртыша, там, где река делала плавный поворот у низкого берега. Поначалу я решил, что это плывущие по воде брёвна — такое случалось после сильных дождей в верховьях. Но брёвна не двигались бы против течения. А эти две точки упрямо ползли вверх по реке, медленно, но неуклонно приближаясь к Кашлыку.

Я приложил ладонь козырьком ко лбу, щурясь от яркого солнца. Сердце застучало быстрее. Два струга. Наши струги. Идут из далекого путешествия.

— Люди! — заорал я во всё горло, срываясь с места. — Струги идут! Наши возвращаются!

Через минуту на пристани уже толпился народ. Казаки выбегали, бросая недоделанную работу. Женщины и дети высыпали на берег, переговариваясь возбуждёнными голосами. Остяки, жившие в Кашлыке со времени его основания, тоже потянулись к пристани встречать струги.

Ермак вышел последним. Он шёл неторопливо, степенно, как и подобает атаману, но я видел, как посветлело его обычно хмурое лицо. Позади него шагали сотники — Савва Болдырев, Матвей Мещеряк и другие. Все они смотрели на приближающиеся суда с плохо скрываемой надеждой.

Последние месяцы выдались тяжёлыми, даже если не говорить о боях с татарами. Припасы таяли, одежда изнашивалась, а главное — иссякали самые необходимые мелочи, без которых жизнь становилась невыносимой. Иголки, нитки, пуговицы — вещи, о которых в прежней своей жизни я никогда и не задумывался, здесь превращались в драгоценность. Поэтому мы и послали струги под предводительством Ивана Кольцо и Черкаса Александрова, чтоб те продали контрабандой часть мехов, что у нас есть, а на вырученные деньги купили нужные для города вещи.

Прошло много недель с тех пор, как струги ушли. Были дни, когда думалось, что больше никогда их не увидим. Что казаков перехватили стрельцы при попытке продать меха. Или напал большой отряд татар. Или они сгинули по другим причинам где-то в бескрайних просторах между Сибирью и Русью.

Но вот они шли — два знакомых судна с высоко поднятыми носами. На переднем струге я разглядел фигуру в темном кафтане. Черкас Александров, сотник. Живой.

— Черкас! — крикнул кто-то рядом со мной. — Братцы, Черкас вернулся!

Толпа на берегу загудела, заволновалась. Казаки махали шапками, бабы утирали слёзы радости. Рядом со мной стояла жена Черкаса — юная остякская шаманка Айне. Стояла молча, сдерживалась, но все равно чувствовалась ее огромная радость от возвращения мужа.

Струги подходили всё ближе. Теперь я различал лица гребцов — загорелые, обветренные, но весёлые. Они тоже махали нам, что-то кричали, но слова уносил ветер. На палубах громоздились тюки, мешки, какие-то бочки. Много груза. Очень много.

Наконец, первый струг ткнулся носом в причал. Казаки бросились помогать, хватая канаты, притягивая судно к деревянным сваям. Черкас Александров первым соскочил на берег. Он снял шапку и поклонился Ермаку.

— Здрав будь, атаман, — произнёс он. — Дошли. Всё исполнили, как ты велел.

Ермак шагнул вперёд и обнял сотника.

— Рад видеть тебя, Черкас, — сказал Ермак негромко. — Очень рад.

Они отстранились друг от друга. Ермак оглядел второй струг, который как раз приставал к берегу рядом с первым.

— А Иван Кольцо где?

Черкас вздохнул.

— В Сольвычегодске остался, атаман. Людей набирает. Сам говорил, народу нам не хватает. Мы так и решали перед походом. Люди в тех краях есть, кто хотел бы к нам пойти.

Ермак кивнул.

— Дело говоришь. А что привезли?

Черкас расплылся в широкой улыбке.

— Всё привезли, атаман. Всё, что хотели, и ещё сверх того.

Казаки уже выгружали припасы на берег. Толпа подалась вперёд, каждый хотел увидеть, что же прибыло из далёкой Руси.

Первым развязали большой мешок с тканями. Посыпались отрезы сукна — серого, коричневого, тёмно-зелёного. Льняное полотно, грубое, но прочное, как раз для рубах. Женщины охали и ахали, ощупывая материю, прикидывая, сколько одежды можно сшить.

Потом пошла обувь. Сапоги, поршни — всех размеров, от детских до огромных, явно рассчитанных на самые большие ноги в отряде. Я заметил, как Семён, здоровенный детина, сразу ухватил одну пару и приложил к своей ступне. Подошла.

— Иголки! — закричала какая-то баба. — Братцы, иголки привезли!

Это были целые коробки, обёрнутая промасленной тряпицей. Внутри каждой лежали десятки иголок разных размеров — от тоненьких, для тонкой работы, до толстых, которыми можно было прошивать кожу. Рядом обнаружились катушки ниток и целый мешочек пуговиц — костяных, деревянных, даже несколько оловянных.

Выгружали инструменты — топоры, молотки, пилы, свёрла. Я особенно обрадовался напильникам, целой связке, разных форм и размеров. С ними работа в кузнице пойдёт совсем по-другому.

Проволока — медная и железная, свёрнутая в аккуратные бухты. Свечи — сальные, толстые, по нескольку штук в связке. Зеркала — маленькие, в деревянных рамках, но для наших баб это было настоящее сокровище.

Семена в холщовых мешочках — репа, капуста, горох, лук. Пригодится для наших огородов.

Одежда — уже готовые рубахи, зипуны. Их хватило бы, чтобы одеть половину отряда. Я видел, как казаки разбирали вещи, примеряли, обменивались между собой.

Тем временем на берег сошли трое незнакомых мне казаков. Все трое были не особенно молоды — младшему на вид несколько лет назад исполнилось тридцать. Они стояли чуть в стороне от общей толпы, слегка настороженно оглядываясь.

Черкас заметил мой взгляд.

— Новые люди. Степан Бугай, — он указал на самого высокого, широкоплечего детину с добродушным лицом. — Федька Рыжий, — кивок в сторону молодого парня с огненной шевелюрой и россыпью веснушек. — И Онисим, — последний был постарше двух других, с внимательным, цепким взглядом.

— Трое? — спросил я.

— Пока трое. Иван обещал привести больше. Но эти — хорошие ребята. Федька — стрелок отменный. Степан в рукопашной любого положит. А Онисим грамоте разумеет.

Ермак уже направлялся к новоприбывшим. Они вытянулись, хотя казаки, конечно, не прусские гвардейцы, принимать стойку «смирно» не стали. Но Ермак — человек уважаемый, даже легендарный. Он остановился перед ними, оглядывая каждого по очереди.

— Значит, решили с нами долю делить? — спросил он негромко.

— Решили, атаман, — ответил за всех Степан Бугай. Голос у него оказался неожиданно мягкий для такой громадины. — Черкас рассказывал про сибирские дела. Мы готовы служить.

— Служить, — повторил Ермак задумчиво. — Это хорошо. Но знайте — здесь не на Руси. Здесь каждый день может стать последним. Татары не дремлют, собирают силы. Отступать нам некуда.

— Знаем, атаман, — кивнул Онисим. — Мы люди бывалые. Мы не отступим.

Ермак помолчал, потом обернулся к сотникам.

— Савва, забираешь их к себе. Присмотришь, обучишь нашим порядкам, расскажешь, как тут что.

Савва Болдырев кивнул и поманил новичков за собой. Они пошли, оглядываясь на толпу, на струги, на город, раскинувшийся на высоком берегу Иртыша.

Я смотрел им вслед, размышляя о том, что привело этих людей сюда. Степан, судя по всему, был из крестьян — такие ручищи бывают только от работы в поле. Федька, наверное, бежал от чего-то — рыжих на Руси не любили, считали колдунами. А Онисим с его грамотностью вполне мог быть расстригой или разорившимся мелким купцом.

Впрочем, какая разница? Здесь, в Сибири, все начинали заново. Прошлое оставалось за Камнем, за теми бескрайними просторами, что отделяли нас от Руси.

Разгрузка продолжалась долго. Казаки таскали тюки, бочки, мешки. Женщины суетились вокруг, сортируя добро, распределяя по надобности. Дети путались под ногами, выпрашивая гостинцы — и получали их, потому что Черкас не забыл привезти пряников и леденцов.