Я лежал на дне струга, глядя в небо сквозь переплетение камышовых стеблей, и думал об русском инженере, работающем на татар. Как можно стать предателем, не понимаю. Ты же ведь все равно останешься чужим, разве это жизнь? Полезным, хорошо оплачиваемым, но — чужим. Это не говоря обо всем остальном. Татары, захватив Кашлык, вырежут всех от мала до велика. На это тоже наплевать?

— Надо убить его, — сказал Ермак. — И разорить кузни, сделать так, чтоб пушки те никогда не выстрелили.

Никто не возразил.

За этим мы и плывем.

Ермак поначалу не хотел меня отпускать, говорил, что не хочет мной рисковать, но без меня на месте скорее всего не обойтись. Надо посмотреть, что татары успели сделать, и по-быстрому все уничтожить. Лучше меня никто с этим не справится.

Вторая ночь выдалась труднее. Река сузилась, течение усилилось, и гребцам приходилось работать побольше.

Под утро поднялся ветер, и на воде появилась рябь. Мы прошли ещё несколько вёрст, прежде чем Мещеряк дал знак причаливать.

— Здесь, — сказал он, указывая на поросший ольховником берег. — Дальше спрятаться будет негде, и днём нас увидят.

Снова день в укрытии. Снова жара, комары, тихие разговоры вполголоса. Казаки проверяли оружие — точили сабли, натягивали тетивы на луки, смазывали арбалетные замки — для многих такая работа являлась чем-то вроде привычного успокаивающего ритуала. Кто-то молился, кто-то спал, набираясь сил перед ночным делом.

В третью ночь мы вышли на берег и пошли, держа оружие в руках.

Остяцкий проводник, племянник вождя, которому мы не дали уплыть и пообещали хорошее вознаграждение, вёл нас вдаль от берега, петляя между деревьями и обходя топкие места — скоро началась болотистая местность. Идти приходилось гуськом, ступая след в след. Луна то выглядывала из-за туч, то пряталась снова, и в эти мгновения темноты казалось, что мы движемся по дну чёрного моря.

Несколько вёрст по ночному лесу — это не шутка. Особенно когда каждый шаг может выдать тебя врагу, когда треснувшая под ногой ветка может стоить жизни всему отряду. Казаки шли молча, словно призраки, и я старался не отставать, хотя ноги мои уже гудели от усталости.

К исходу третьего часа лес расступился, и перед нами открылась широкая низина, укутанная предрассветным туманом. Пахло гарью, болотом и чем-то металлическим — острым, ни с чем не спутаешь.

— Там, — прошептал проводник, указывая вперёд.

Я присмотрелся. Сквозь туман проступали очертания построек — несколько приземистых срубов, длинный навес, груды чего-то тёмного у стен. Казалось, что от них идут тонкие струйки дыма, поднимавшиеся в неподвижном воздухе.

— Они плавят руду, — так же тихо сказал я Мещеряку.

Сотник кивнул.

— Сколько их там? — спросил он у проводника, хотя об этом мы уже разговаривали.

Черемис показал растопыренные пальцы двух рук и взмахнул руками несколько раз.

— Десятков четыре-пять, — вздохнул Мещеряк.

— Работники на рудниках, кузнецы, охрана, — сказал я.

— Справимся.

Мещеряк собрал десятников и начал им объяснять план действий. Я тоже слушал, продолжая вглядываться в туман. Мне казалось, что я уже различаю силуэты часовых у крайних построек.

Все обсудив, мы разделились. Пятеро арбалетчиков пошли со мной влево, огибая низину по краю леса. Ещё пятеро двинулись вправо с Фёдором — старым казаком, который стрелял из арбалета лучше всех в Кашлыке. Основные силы во главе с Мещеряком должны были ждать нашего сигнала.

Туман скрадывал звуки и расстояния. Мы ползли по мокрой траве, и холодная влага проникала сквозь одежду, но я почти не замечал этого. Всё моё внимание было сосредоточено на тёмной фигуре у крайнего сруба — часовом, который лениво прохаживался взад-вперёд, кутаясь в войлочный халат.

До него осталось шагов тридцать.

Казак рядом со мной поднял арбалет, прицелился.

Щёлкнул замок, тетива хлопнула — и всё это показалось неожиданно громко в предрассветной тишине. Но часовой уже падал, бесшумно, как подрубленное дерево, и не успел издать ни звука.

Справа, у другого конца низины, раздался похожий щелчок. И ещё один. Фёдор знал своё дело. А татары, похоже, расслабились. Явно не ожидали, что мы появимся здесь, около их многотысячного стана.

Мы двинулись вперёд.

Раздался сигнал — крик ночной птицы. И казаки хлынули из тумана, как волки на стадо. Бесшумно, стремительно, неостановимо.

Татары не ждали нападения. Большинство спали в хибарах, на бревнах или прямо на земле, среди инструментов и заготовок. Их убивали спящими — сабли и ножи делали своё дело быстро и тихо. Те, кто успевал проснуться и схватиться за оружие, умирали на несколько мгновений позже.

Я шёл следом за казаками, сжимая в руках арбалет. Мне не пришлось стрелять больше — всё было кончено слишком быстро. В живых не осталось никого.

— Ищите русского! — скомандовал Мещеряк. — Видел его кто-нибудь?

Убежать он не мог, все произошло слишком быстро, и низина была практически окружена.

Мы обыскали все постройки. Алексея не было, зато две пушки стояли тут как тут.

У стены, на бревнах, ещё не установленные на лафеты. Грубая работа, совсем не похожая на европейские образцы — кованые железные пластины, стянутые обручами, сваренные в подобие ствола. Но это были пушки. Настоящие пушки, способные стрелять ядрами и картечью. Мы тоже делали такие, пока не отыскали медь и олово.

Я присел рядом с ними, провёл рукой по холодному металлу. Сделано неплохо. Алексей знал своё дело.

— Нашли!

Двое казаков волокли к Мещеряку человека — худого, с бородой, в рабочей одежде. Не татарин. Русский. Он упирался, пытался вырваться, но казаки держали крепко. Кричать и говорить он не мог — во рту был кляп.

Сотник повернулся к казакам.

— Кончайте его.

Алексей дернулся, как раненый зверь. Сабля свистнула в воздухе, и истекающее кровью тело упало на землю.

Второй казненный предатель за эти дни. Первым был купец Ибрагим-бек, который, как выяснилось, работал на обе стороны, и теперь еще.

Потом я занялся пушками.

Хотя у нас сейчас с собой не было ничего огнестрельного, порох мы принесли, причем довольно много. И длинные фитили. А еще деревянные клинья и железные обломки. Я чувствовал, что все это пригодится, и оказался прав.

…Работа заняла меньше получаса. Я засыпал в каждый ствол столько пороха, сколько туда поместилось — куда больше, чем можно было бы использовать для нормального выстрела, и перемешал его с железом. Потом забил дула деревянными клиньями. Забил плотно, так, чтобы давление газов не нашло выхода.

Казаки смотрели с интересом.

— Взрывать будем? — спросил Мещеряк.

— Когда порох загорится, давление разорвёт стволы изнутри. — Я взял два длинных куска фитиля, вставил их в запальные отверстия. — Пушки превратятся в груду железа. Восстановить будет нельзя.

Сотник хмыкнул.

— Правильно.

Я поджёг фитили.

— Уходим. Быстро.

Мы бежали через туман, который уже начинал рассеиваться под лучами утреннего солнца. Бежали к лесу, к спасительной тени деревьев. Я считал про себя — фитили были рассчитаны примерно на минуту, но я мог и ошибиться.

Сто шагов до опушки. Пятьдесят. Двадцать.

Взрыв ударил по ушам, когда мы уже были под деревьями. Потом второй — почти сразу за первым, слившись в один оглушительный грохот. Я обернулся и увидел, как над низиной поднимается столб дыма и пламени.

— Добрая работа, — сказал Мещеряк, остановившись рядом со мной. — Теперь ходу. Пока татары не очухались.

Обратный путь оказался ещё тяжелее. Мы шли без остановок, почти бежали — через лес, через буреломы, через ручьи и овраги. Проводник вёл нас короткой дорогой, но всё равно казалось, что это никогда не кончится.

Когда вышли к стругам, то попадали на дно лодок, тяжело дыша, — даже самые выносливые едва держались на ногах.

— Вперед, — приказал Мещеряк. — Отдохнём, когда до Кашлыка доберёмся.