— Ах ты мелкая паршивка! — взвился канан и тут же завертелся, глядя то на вестника, то на Ду. — Не слушайте её, девчонка просто отбилась от рук! Жениха ей, видите ли, негожего подобрали, целого главу клана! Вот и подставляет меня теперь перед всем миром, негодяйка!

— Поздно отпираться, Адульядеж, — очень грозно произнёс Лертчай. — Мой брат полгода собирал в клане Саинкаеу доказательства их преступлений, и о твоих делишках выкопал немало. Канан Ниран погиб от проклятого снопа, а ты сам своими устами сознался в том, что убил его не далее как сегодня!

— Я убил Нирана по велению главы Арунотая! — заверещал Адульядеж. — Я не мог не подчиниться, он угрожал мне и моему городу! Я должен был защитить людей!

— Это чушь чистой воды, — заявил ещё какой-то новый голос, и из толпы на открытое место протолкнулся Крабук. Я аж переглянулась с Чалермом — ну, попыталась, но вестник на меня не смотрел. Во рту стало горько и солоно: неужели я больше никогда с ним не переглянусь? Крабук меж тем представился и пояснил свою мысль: — Я лично помогал главе Арунотаю избавляться от проклятых снопов. Он совершенно точно не мог быть в этом замешан.

— Что за бред⁈ — выпалила я. — Он совершенно точно был в этом замешан! И ты хранил для него снопы у себя в каморке, а теперь врёшь и не запинаешься, пропащая душа!

Крабук возмущённо вздёрнул нос.

— Ты, пранья-самозванка, лепишь, что в голову придёт! Я так и знал, что это ты пролезла в библиотеку, и потому поспешил отдать снопы главе, чтобы он от них побыстрее избавился. Я отбирал их у детей, которым заморочили голову нечистые на руку учителя, а глава в тайне уносил их из резиденции туда, где их можно было сжечь, не привлекая внимания. Пранур Вачиравит подтвердит, ведь это он их жёг!

— Ничего я не жёг, — тут же сказал Вачиравит. Лицо Крабука опало.

— Видите? — возопила я, воспользовавшись заминкой. — Арунотай врал даже своим приближённым, а лиановый дух заморочил им головы! Но те снопы, что хранились у Крабука, и были использованы на турнире, и, о вестник, тот человек, что призвал тебя, первый свидетель тому! Дай ему сказать!

В это мгновение лёд на лысом склоне вспыхнул белым пламенем, а когда потух, посередине стоял Великий Ду, ещё более выросший и раздувшийся от ярости.

— Людские дрязги мне не интересны! Я требую немедленного суда, и пусть небеса рассудят этих обвинителей. Ты! — он ткнул кривым пальцем в Адульядежа, — будешь драться в поединке с одним из махарьятов! И кто проиграет, племя того я и заберу себе в виру!

Все заорали разом, но тут из горла вестника раздался скрежет, словно кто-то тащил плуг по каменному полю, и все снова зажали уши.

— Да будет так!

Все стихли. Адульядеж задышал так шумно, что даже с моего места это было слышно. Он обернулся вокруг себя два раза, словно ища поддержки, но его воины всё ещё были скованы льдом, а больше у него тут союзников не осталось. Наконец он поднял трясущуюся руку и ткнул пальцем в отца.

— Ты! Я хочу драться с тобой! Это из-за тебя и твоей нахалки всё, что я строил годами, пошло прахом! Ты ответишь за это, спесивый махарьят!

Отец усмехнулся и шагнул вперёд.

— С превеликим удовольствием размажу тебя по этим камням, лизоблюд!

Я не верила своим ушам. Адульдеж сам напрашивался на смерть? Понятное же дело, что он лет двадцать меч в руках не держал, да и когда держал, был всего лишь воином, у него и узоры незамкнутые, а значит, духовную силу не развивал вовсе! Отец же живёт с охоты на охоту, а если и задерживается дома дольше одного дня, так тренируется и младших гоняет, чтобы они на него впятером нападали. Да и не одной силой он сражается, у него хранилище — что озеро, а махарой он владеет — как рыба своим хвостом.

Адульядеж мог сколько угодно презирать нищих махарьятов из маленьких кланов, но об их способности драться он не мог не знать. Не чурбак же у него вместо головы, иначе не продержался бы столько лет в кананьем кресле!

Значит, он что-то задумал? Какую-то каверзу?

Пока я размышляла, Кессарин пробралась к моему отцу и стала ему что-то нашёптывать. Отец разминал меченосную руку и широким жестом от неё отмахнулся.

— Не таких ещё уму-разуму учили.

— Пранур, вы не понимаете, — заговорила Кессарин громче. — Это мой отец, я его знаю, и он не так прост, как вам бы хотелось!

Адульядежу меж тем подали меч — богато украшенный, с узорами на клинке, отчего мне сразу захотелось проверить, как у него с равновесием и хрупкостью.

— Так вот ты родного отца поддерживаешь, — проскрипел Адульядеж, впрочем, не особо и злобно. Я бы на его месте рвала и метала, а ему вроде как и безразлично предательство дочери, словно весь пар уже спустил. — Давай ему все мои повадки перечисли, а то вдруг упустит что.

— Мне для того, чтобы с тобой справиться, никакие повадки не важны, не того полёта ты птица, — фыркнул отец. — И девичьи страхи меня не волнуют, а уж пратья Ниран зря за меня переживает, у меня с ней ещё не сведён счёт за то, что дочь мою с пути сбила.

— Я⁈ — изумилась Кессарин.

А я аж воспламенилась. Ну сейчас ты у меня получишь спеси!

— Ты зря думаешь, что твою дочь кто-то может сбить с пути одним словом, — громко сказала я, подходя ближе. — Я шла своим путём, и историю Кессарин использовала в своих целях. И если ты, Тханасак Суваннарат, не можешь ни на чашечку допустить, что кто-то знает о мире больше твоего, то когда моя слава завоюет мир, о тебе я буду говорить лишь, что ты по глупости своей никого не слушал.

Отец замер и чуть приподнял плечи, словно мои слова наконец-то достучались до его головы и вдолбили её малость в тело. Ко мне он не повернулся, но зыркнул на Адульядежа и выпрямился.

— Ладно же, раз меня так старательно убеждают в нечистоплотности соперника, я попрошу, чтобы его обыскали перед боем!

Адульядеж ожидаемо заголосил, а вот остальные махарьяты одобрили.

— Верное решение, пранур Суваннарат, — пробасил советник Гийат. — Этому человеку не стоит доверять.

— А почему обыскивают только меня⁈ — возопил Адульядеж, к которому уже направились несколько скалообразных Гийат.

— За чем дело стало, обыщите и меня тоже, — хохотнул отец. На нём была простая туника, шаровары и маленькая поясная сумка, которую он уже отдал матери на время поединка, а кроме того только меч да деревянный гребень, держащий тугой пучок. Адульдеж же был завёрнут в четыре слоя ярких тканей, в ряби которых якшу можно было спрятать, не то что какой-нибудь дротик.

— Давайте согласуем правила поединка, — предложил глава Аюттая. — Канан Адульядеж не махарьят, и его оружием будет один лишь простой меч. Глава Суваннарат, однако…

— Мне не составит труда победить этого сушёного сверчка безо всякой махары, — фыркнул отец, поднимая руки, чтобы Гийат прощупали его тунику.

Я тревожно переглянулась с Кессарин. За отцом не водилось такой самонадеянности. Да, конечно, Адульядеж не выглядел серьёзным противником, но бахвалиться своей непобедимостью перед боем — дурная примета. Однако по чести махарьяту сражаться с воином и использовать при этом силу и правда не подобает, так что тут мне было сказать нечего.

— Это звучит справедливо, — заметил Аюттая со вздохом, словно ему тоже что-то не нравилось, и обратился к Великому Ду. — Уважаемый предводитель Ду принимает такие условия поединка?

Тот величественно кивнул, а вот Адульядеж снова взвился.

— И отчего же благочестивых махарьятов так волнует одобрение какого-то демона? Почему вообще сам вестник небес считается с его пожеланиями? — Он повернулся к глыбе льда, внутри которой угадывались очертания Чалерма. — Вы смотрите, как по велению демона достойного человека собираются казнить, и попустительствуете этому произволу⁈ Эти махарьяты даже не предполагают, что я могу постоять за свою честь!

— Твоя честь, Адульядеж, — бросил отец, — умерла, когда ты помог Саинкаеу оболгать и выкрасть нашу амардавику!