Ермак усмехнулся — невесело, одними губами.

— Не все так хорошо. Скоро сам увидишь, Василий Яковлевич.

На пятую ночь мы достигли места. Лодки спрятали в густых зарослях ивняка, в версте от города. Дальше пошли пешком — через лес, стараясь не шуметь, постоянно оглядываясь.

Вышли на пригорок, поросший соснами, когда небо на востоке уже начало сереть. Внизу, в широкой речной долине, раскинулся город.

Я слышал, как Щелкалов втянул воздух сквозь зубы. Салтыков рядом с ним тихо выругался.

Город был огромен. Не по нашим, сибирским меркам — по любым меркам. Деревянные стены тянулись на версту, а то и больше. Башни стояли через каждые сто саженей — массивные, в три яруса. За стенами виднелись крыши домов, поднимался дым из многих труб. На реке, у пристаней, теснились лодки и большие плоскодонные суда — не один десяток.

Ермак молча протянул дьяку подзорную трубу. Тот приложил её к глазу, долго смотрел.

— Пушки видишь? — спросил атаман.

— Вижу. — Голос Щелкалова был глухим. — Большие. Шесть на этой стороне… нет, семь.

— На каждой стороне столько же. Всего — около тридцати. Литые, бронзовые. Не чета тем, что у Кучума были.

Дьяк опустил трубу, посмотрел на Ермака.

— Откуда? Откуда у бухарцев такое?

— Из Турции везут. По степи, на верблюдах. Долго везут, тяжело — но везут. — Ермак взял трубу, сам посмотрел на город. — Людей видишь? Вон там, у стены?

Я тоже смотрел. Видел воинов — много, сотни. Видел, как отряд конницы выехал из ворот и ушёл куда-то на юг. Видел работных людей — они тащили брёвна, копали землю, что-то строили у самой воды.

— Мастера там есть, — продолжал Ермак. — Из Хивы, из Самарканда. Пушки лить умеют. Порох делать умеют. Это не Кучумовы татары, Василий Яковлевич. Это другое.

Щелкалов молчал. Смотрел на город — теперь уже без трубы, просто смотрел.

— Сколько их там? — спросил наконец.

— Тысячи три, а может, и больше. И ещё будут — летом караваны из степи пойдут. Год-два — и двинутся на нас. На Тобольск, на Искер, на всё, что мы взяли.

— Почему сейчас не двинутся?

— Не готовы ещё. Город достроить надо, припасы завезти. И ждут, наверное. Смотрят, что мы будем делать.

Стольник Салтыков подошёл ближе.

— А если ударить сейчас? Пока не готовы?

Ермак покачал головой.

— Малыми силами — сгинем. У меня пятьсот казаков. А там — тысячи. За стенами, с пушками.

— Так что же делать?

— Подкрепление нужно. Люди, пушки, порох. Много. Чтобы не они к нам пришли, а мы к ним. И не через год-два, а скорее.

Мы смотрели, как живёт город, как движутся по улицам люди, как дымят кузни, как разгружают лодки у пристаней. Щелкалов смотрел больше всех — молча, сосредоточенно. Я видел, как шевелятся его губы — считал, должно быть. Считал башни, пушки, воинов.

Обратно шли так же тихо. До лодок добрались без происшествий. Отплыли уже ночью, когда совсем стемнело.

Путь вверх по течению занял девять дней. Гребли посменно, останавливались только на короткий отдых. Щелкалов почти не разговаривал — думал о чём-то. Только раз, на четвёртый день, подсел ко мне у костра.

— Ты, — сказал он, — не казак. Вижу.

Я хмыкнул.

— Ну как, не казак… казак!

— А откуда?

— Издалека. Долгая моя история. Но больших грехов на мне нет.

Дьяк помолчал. Потом спросил:

— Подзорные трубы — твоя работа?

— Моя.

— И пушки новые?

— И пушки.

Он смотрел на меня долго, изучающе. Потом кивнул — сам себе, каким-то своим мыслям.

— Добро.

Больше ничего не спросил.

На пристани нас встречали. Я видел лица казаков — тревожные, напряжённые. Все ждали, что будет дальше.

Ермак собрал круг в тот же вечер. Говорил коротко: едет в Москву, как приказано. С ним — сотник Черкас Александров и трое казаков. Остаётся старшим Мещеряк.

— А вернёшься ли, атаман? — спросил кто-то из толпы.

— Вернусь.

Но я видел его глаза. Он не был уверен.

Потом, уже в темноте, Ермак подозвал меня к своему костру.

— Останешься с Мещеряком, — сказал он. — Делай своё дело. Пушки лей, порох готовь. Может статься, скоро понадобятся.

— А если не вернёшься?

Он усмехнулся — той же невесёлой усмешкой.

— Тогда Мещеряк решит, что делать. Он атаман добрый, справится.

Ночь перед отплытием я не спал. Сидел на берегу, смотрел на чёрную воду. Думал о том, что ждёт Ермака в Москве. Строгановы — враги, это известно. Годунов — человек расчётливый, холодный. Царь Фёдор — тень своего отца, во всём слушает шурина. Что они сделают с атаманом? Наградят? Казнят? Сошлют?

Щелкалов нашёл меня там, на берегу. Сел рядом, долго молчал.

— Что будет с ним? — спросил я наконец.

— Не ведаю, — ответил дьяк. — Воля государева мне неизвестна. И воля Бориса Фёдоровича — тоже.

— Но ты же видел. Видел город. Видел, что Ермак прав.

— Видел. И государю доложу, и Борису Фёдоровичу. Что дальше будет — не в моей власти.

— Ты можешь замолвить за него слово.

Щелкалов повернулся ко мне. В темноте я не мог разглядеть его лица, но голос был усталым.

— Могу. И замолвлю, если случай выйдет. Ермак — человек полезный, это я вижу. И дело сибирское нужное — тоже вижу. — Он помолчал. — Но я не знаю, как что будет. Я не государев родич.

Я молчал. Что тут скажешь?

— Однако вот что, — продолжал Щелкалов. — Город тот, что мы видели, — это важно. Это — угроза. Борис Фёдорович угрозы понимает.

На рассвете большие лодки делегации отчалили от пристани. Ермак стоял на корме первой — высокий, широкоплечий, в старом кафтане. Махнул рукой казакам на берегу. Те ответили криками.

Я смотрел, как лодки уходят вверх по течению. Смотрел, пока не скрылись за поворотом.

Мещеряк подошёл, встал рядом.

— Думаешь, вернётся?

— Не знаю, — ответил я. — Надеюсь.

— Надежда — дело хорошее. Но порох готовь. И пушки лей. На всякий случай.

Я кивнул. Он был прав. Надежда — дело хорошее. Но порох и пушки нужны всегда.

Ермак стоял во дворе Кремля, щурясь на яркое солнце, и ждал, когда его позовут.

Рядом переминались с ноги на ногу трое казаков и Черкас Александров.

— Не нравится мне это, атаман, — негромко сказал он. — Заманили нас сюда, а теперь что? В железа да в Сибирь обратно, только уже не хозяевами?

Ермак не ответил. Этот вопрос задавался постоянно, он и сам не переставая думал о том же, хотя виду не подавал. Когда думный дьяк прибывает на край света, чтобы передать приглашение явиться к царю, это точно неспроста.

Не приказ. Приглашение.

Ермак мог отказаться. Мог сослаться на неотложные дела, на угрозы, на строительство Тобольска. Но он понимал, что отказ будет означать одно — открытый разрыв с Москвой. А этого он не хотел.

Поэтому и согласился.

Всю дорогу до Москвы Ермак присматривался к Щелкалову. Дьяк оказался человеком умным, наблюдательным и немногословным. Он не задавал лишних вопросов, не пытался выведать секреты, но Ермак чувствовал, что тот запоминает всё — каждое слово, каждую мелочь. Такие люди опаснее иного войска.

Теперь же Ермак стоял в кремлёвском дворе и ждал решения своей судьбы. Он понимал, что может произойти всё что угодно. Могут наградить, а могут и в кандалы отправить. Царь Фёдор Иванович, говорят, тих нравом и к государственным делам равнодушен — всем заправляет Борис Годунов. А Годунов человек практичный. Если решит, что от казаков больше хлопот, чем пользы — избавится без сожаления.

— Ермак Тимофеевич! — раздался голос от дверей. — Государь ждёт.

Атаман одёрнул кафтан, поправил саблю и пошёл к крыльцу.

— Жди здесь, — бросил он Черкасу через плечо. — Коли до вечера не выйду — возвращайтесь в Тобольск без меня.

Палата была не самой большой, но убранство поражало воображение. Стены обиты золочёной кожей, под потолком — роспись с ликами святых, у дальней стены — возвышение с двумя креслами. В одном сидел молодой человек с бледным рябоватым лицом и тихим, каким-то отсутствующим взглядом. Царь Фёдор Иванович, сын Грозного, последний из Рюриковичей на московском престоле.