— Ясно, господин.

Начальник охраны развернулся и вышел. Вскоре послышался его голос — он созывал воинов исполнять приказ мурзы.

Карачи вернулся на место и снова налил себе кумыса. Кум-Яхор молчал, погружённый в свои мысли. В шатре воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием фитилей да далёкими звуками ночного леса.

Не прошло и четверти часа, как полог шатра откинулся, и начальник охраны вернулся. Лицо его было мрачным, в глазах читалась тревога.

— Господин, русские сбежали. Костёр оставили, будто сидят там, а сами ушли.

Лицо Карачи исказила ярость. Довольная улыбка сменилась звериным оскалом. Он вскочил, опрокинув кувшин. Кумыс брызнул на дорогой ковёр.

— Проклятые псы! — прорычал мурза. — Идите за ними к реке! Они догадались и бегут. А тут один путь — по воде. Живо! Найдите, пока не ушли далеко!

Начальник охраны поклонился и исчез за пологом.

Кум-Яхор побледнел. В голове его метались тревожные мысли: а если беглецы доберутся до казаков или кто-то их поймает? Тогда все узнают, что он, шаман вогулов, предал свой народ и участвовал в поджоге священной рощи. Холодный пот выступил на его лбу. Он ясно видел, что с ним могут поступить так же, как Карачи хотел сделать с наёмными русскими: ударить кинжалом в спину и закопать в чаще, где даже звери не найдут костей. Но вслух он не сказал ничего, сохраняя на лице почти полное спокойствие.

Река несла их на север. Тяжёлая, чёрная, как дёготь. Лишь редкие звёзды дрожали в воде, словно последние искры угасающего костра. Осень уже вцепилась в берег: трава пожухла, берёзы тронула желтизна — как первая седина в бороде у молодого человека, слишком много повидавшего.

В лодке сидело четверо. Оборванные, заросшие, с глазами загнанных волков. Гребли молча, стараясь не плескать. Каждый звук мог стать последним.

В их глазах плясал прозрачный страх. Сзади — татары Карачи, которым они ещё вчера немного верили; впереди — казаки Ермака, у которых спрашивать нечего. Поймают — конец. А если отдадут вогулам, то очень небыстрый.

Смерть повсюду. Она шла за ними по пятам и поджидала их с берегов.

Недавно их было пятеро. Савелий лежит теперь где-то в земле, Вогульская стрела нашла его быстро. Огонь по ветвям, густой дым густой — всё это вертелось в памяти заколдованным кругом. Стоило прикрыть глаза — и снова: хруст ломающегося в огне ствола, запах горящей смолы, рев пламени, убитый вогул, умирающий Савелий.

Святилище сгорело. Они подожгли его за татарскую милость и обещанную награду. А может, потому что просто испугались.

Игнат удивился себе. Раньше грабил, убивал, и ничего не чувствовал. Неужто святилище так на него подействовало? Может, и вправду там было что-то хорошее, то, что выше людских жизней, и именно за этим приходили туда вогулы?

Будь они прокляты. И вогулы, и татары, и в особенности их шаман — предатель. Он, интересно, что сейчас чувствует? Или из-за своей злобы — ничего?

Река поначалу приняла их будто равнодушно, как принимает всё, что плывёт по его водам, — мёртвое и живое, правое и неправое. По левому берегу курились туманы, по правому чернел камыш. Вёсла тихо входили в воду, но каждый всплеск в глубине души отдавался ударами колокола.

Звуки на воде разносятся далеко-далеко. Любой звук выдаст их тому, кто окажется где-то здесь.

— Тише, — одними губами говорил Игнат. — Тише.

Вдоль берега, где ивовые корни пили чёрную воду, цеплялись клочья тумана. Иногда налетал ветер и резал лицо. Ухнул филин. Взвизгнула лиса. Каждый звук казался знамением.

Чем дальше от проклятого кострища, тем сильнее казалось, что духи — не пустая болтовня. Ночь висела так низко, что казалось — заденешь макушкой. И в этой ночи за каждым поворотом шевелилось что-то невидимое. Белый пень на берегу вот-вот обернётся старухой с закрытым лицом. Болотный огонёк поманит за собой в трясину.

Михайло неловко крестился, Андрей молчал, стараясь не шуметь. Фёдор шептал беззвучную молитву. Игнат смотрел вперёд, где в лунной дорожке блестел перекат, и думал о том, где спрятаться на рассвете.

Вдруг по воде скользнул дрожащий свет. На миг показалось — костёр на берегу. Но свет мигнул и покатился в сторону, как капля ртути. Звякнуло железо. Зашуршало в кустах — будто несколько голосов зашептались.

Люди замерли.

— Что это такое? — тихо спросил Андрей, перекрестившись.

— Не смотри, — выдохнул Игнат. — Не смотри, иначе духи заберут тебя. Это тебе не московские леса. Здесь все по-другому.

— Да, — согласился с ним Федор. — На духов нельзя смотреть и прислушиваться к их голосам. Они зазовут к себе, и все, назад не вернешься.

К началу рассвета небо за левым берегом посветлело. С холмов потянуло сыростью и холодом.

— Туда, — Игнат кивнул на тёмный проход под ивами между камышами. — Видишь? Там спрячемся. Никто нас в ней не найдет.

Они втянули лодку в зелёный лабиринт. Камыш шуршал по бортам, оставляя мокрые полосы.

— Стой, — скомандовал Игнат. — Не мни камыш, заметят.

Нос упёрся в заросли. Они укрыли лодку — теперь ее не видно с реки и с берега.

— По очереди караулим, — распорядился Игнат. — Я первый, потом Андрей, Фёдор, Михайло. Спать — вполглаза. Услышите конский топот или голоса — ни шевелиться. Понятно?

— Понятно, — вздохнув, ответил Федор. — Чего ж тут непонятного. Будем спать, надеясь, что проснемся.

Все улеглись. Игнат, подумав, остался пока что на корме, решив следить за водой через скрывающие лодку ветки. Здесь его не видно, зато он видит всех.

С берега донёсся неровный стук. Игнат напрягся, но понял — дятел. Треснула ветка — белка. Всё обычное, неопасное.

Солнце поднималось. Река шуршала о корни ракиты. Всплеснула огромная рыбина, пошла волна, и лодка заколыхалась, по ней побежали тонкие тени.

Где-то по открытой воде могла пройти любая лодка — татарская, казачья, вогулов, остяков — но сюда, в зелёный карман, чужой взгляд не должен был заглянуть.

Солнце пробивалось сквозь густые заросли ивняка, где четверо оборванцев притаились со своей утлой лодчонкой. Река лениво катила мутные воды мимо их укрытия, а в воздухе висела тревожная тишина сибирской осени. Листья уже начали желтеть, и первые холодные ветра срывали их с деревьев, устилая берег рыжим ковром.

Фёдор Серпуховец — высокий, жилистый, словно высушенная треска — сидел на карауле, прислонившись спиной к стволу старой берёзы. Его впалые глаза беспокойно шарили по речной глади, пальцы нервно теребили рукоять ножа. Остальные спали тревожным сном загнанных зверей. Андрей Косолап развалился прямо на земле, подложив под голову свернутый армяк. Медвежья фигура даже во сне, казалось, излучала угрозу. Михайло Кривоног скорчился под кустом, его скособоченное лицо дёргалось, наверное, от кошмаров. Игнат устроился повыше, на пригорке.

Вдруг Фёдор замер. По реке, рассекая воду мерными взмахами вёсел, шли три казачьих струга. Даже издали блеснули солнечные зайчики на оружии, донеслись обрывки разговоров и скрип уключин.

— Вставайте! — зашипел Фёдор, тормоша товарищей. — Казаки! Струги идут!

Андрей Косолап проворно вскочил, схватив нож. Михайло заметался, его перекошенное лицо исказил ужас.

— В лес! Надо бежать в лес! — захрипел он, уже делая шаг к чаще.

— Стоять! — сказал Игнат Чернобородый. — Сидеть всем и не дёргаться! Это нас ищут, но пока не заметили. Смотрите — повернули бы к берегу, если б увидели!

Четверо беглецов замерли в зарослях, затаив дыхание. Теперь уже отчётливо виднелись лица гребцов — усталые, злые. На носу первого струга стояло несколько казаков в темных кафтанах, их взгляд скользил по берегам, но не задержался на укрытии.

— Ложись, дурак! — прошипел Игнат, дёрнув Михайлу за рукав вниз.

Минуты тянулись как часы. Мерный плеск вёсел звучал всё громче, затем начал удаляться. Струги прошли мимо, не сбавляя хода, и вскоре скрылись за поворотом реки.