— Посмотрите вокруг, — говорил Евсей, водя костлявым пальцем по кругу. — Где справедливость Божья? Где милосердие? Бояре грабят смердов почище вас, разбойников. Попы берут последнее с нищих. Цари воюют меж собой, а гибнут простые люди. Если Бог добр и всемогущ, почему Он это допускает?

Разбойники слушали, переглядывались. Кто-то крестился украдкой, кто-то сплёвывал через плечо.

— А потому, — продолжал Евсей, — что Бог — слаб. Он проиграл битву за этот мир. Настоящий хозяин здесь — сатана, князь мира сего. И кто поклонится ему, признает его власть, тот будет сытым и вольным. А кто будет молиться слабому богу — останется рабом навеки.

Гавриле слова дьяка запали ему в душу, как заноза под кожу. Разбойник, не видавший ни науки, ни учения, воспринял эту речь как откровение. В его простом уме всё сложилось: вот почему он сирота, вот почему голодал, вот почему должен прятаться по лесам. Не потому что грешен — а потому что молился не тому богу!

Евсей остался с ватагой. Днём он сидел в стороне, что-то чертил палкой на земле, бормотал себе под нос странные слова. Ночью собирал вокруг себя тех, кто хотел слушать. Рассказывал про древних волхвов, что знали тайные имена духов. Про царя Соломона, который повелевал демонами. Про чёрные книги, где записано, как получить власть над миром.

Постепенно вокруг Евсея сложился кружок. Гаврила был там первым и самым преданным. За ним потянулись ещё человек пять — самые отчаянные и потерянные души из ватаги. Митька Кривой сначала смеялся над ними, называл дураками, а потом разозлился. Что-то задумал, но ничего сделать не успел.

…Той ночью Гаврила убил атамана. Воткнул нож под рёбра, когда тот спал.

Утром все разбойники признали Евсея главным. Взяли оружие, припасы и скрылись в чаще. Теперь их было тринадцать человек — сам Евсей и двенадцать «апостолов тьмы», как он их называл. Поселились они в заброшенной лесной деревушке, где от изб остались только печи да обгорелые брёвна. Отстроили две избы, обнесли частоколом.

Евсей велел приносить жертвы «Князю Мира». Сначала это были куры, которых воровали в окрестных деревнях. Гаврила сворачивал птице шею, а Евсей собирал кровь в глиняную чашу, чертил ею знаки на земле. Потом пошли козы и овцы. Животных резали ножом, медленно, чтобы кровь стекала долго. Евсей говорил, что в страдании жертвы — сила обряда.

Но вскоре и этого стало мало. Однажды поймали торговца на дороге. Человек молил о пощаде, обещал золото, но Евсей сказал:

— Золото — прах. А кровь человеческая — истинная ценность.

Гаврила сам закалывал несчастного. Руки не дрогнули — он уже не чувствовал ни жалости, ни страха. Кровь стекала в яму, выложенную камнями. Евсей читал над ней свои заклинания, смешивая церковнославянские слова с чем-то чужеродным, гортанным.

Ночами они разводили костры в самой чаще леса, где даже звери не водились. Там, на поляне, окружённой вековыми елями, поставили идола. Вырубил его Гаврила из морёного дуба — чёрного, как уголь. Фигура была уродливая: человеческое тело с козлиной головой, утыканное рогами убитых животных и костями. Евсей научил их новым молитвам — пел православные псалмы задом наперёд, коверкал слова, превращая благословения в проклятия.

— Так слова обращаются в истинную силу, — объяснял он. — Всё в этом мире — обман и перевёртыш. Что церковь называет злом — есть добро. Что зовут грехом — есть свобода.

Братья верили ему безоговорочно. Он был для них и отцом, и учителем, и пророком. Евсей рассказывал им о грядущем: что скоро придёт время великих перемен. Что Антихрист явится не из-за моря, как пишут в книгах церковных, а из Сибири — «из-за камня, где солнце встаёт». Там, на краю земли, где кончается русская земля и начинается неведомое, откроется «чёрная бездна». И из той бездны выйдет новый владыка, который сметёт царей и попов, даст власть тем, кто служил ему верно.

— Мы должны идти навстречу ему, — говорил Евсей. — На восток, всё дальше на восток. Там мы построим новый храм, соберём новую паству. И когда придёт час, мы встретим господина нашего как подобает.

Весной они тронулись в путь. Шли лесами и болотами, обходя большие дороги и поселения. Кормились охотой и рыбалкой, иногда грабили одиноких путников. За Уралом земля стала дикой и пустынной. Редкие стойбища остяков и вогулов обходили стороной. Казачьи отряды, что шли следом за Ермаком покорять Сибирь, о них не знали — братство пряталось в таких дебрях, куда даже местные охотники не забредали.

Нашли они место в самой чаще, в трёх днях пути от ближайшего селения вогулов. Построили тайное жилище — наполовину землянки, наполовину срубы, крытые дёрном и мхом. Издалека и не разглядишь — как холмы поросшие. Вокруг поставили капканы и ловушки, чтобы чужой не прошёл незамеченным.

Жили они там словно звери лесные. Летом ловили рыбу, сушили её на зиму. Осенью били дичь — лосей, медведей, заготавливали мясо. Евсей научил их делать особые снадобья из грибов и корений — выпьешь, и видения являются. Гаврила видел в тех видениях огненные города, чёрные башни до неба, крылатых существ с горящими глазами.

Иногда попадался им случайный человек — хантыйский рыболов, заплывший слишком далеко по реке, или русский промысловик, искавший соболя. Тех они схватывали и приносили в жертву. Обряды стали сложнее и страшнее. Жертву держали живой несколько дней, морили голодом, поили дурманящими отварами. Потом выводили к идолу — такому же, как в вологодских лесах, только больше и уродливее. Кровь собирали в чаши, выдолбленные из человеческих черепов. Мясо частью сжигали на огне, частью… Евсей говорил, что вкусивший плоть человеческую становится сильнее.

Дым от их костров поднимался в ночное небо чёрными столбами. Евсей утверждал, что это — весть их господину. И знамения были, страшные и необъяснимые. В зимнюю ночь, когда мороз трещал в стволах деревьев, видели они огненные столбы на небе — не северное сияние, а именно столбы, прямые как копья, уходящие от земли к звёздам. Светились они красным, кровавым светом, и казалось, что небо горит.

На болоте, что тянулось к северу от их жилища, являлся «чёрный пёс без глаз» — огромный, размером с телёнка. Видели его разные братья в разное время, но описывали одинаково: чёрная шерсть, которая не блестит даже при луне, и пустые глазницы, из которых сочится что-то тёмное. Пёс этот ходил кругами вокруг их стоянки, но капканов не боялся и в них не попадался.

А однажды случилось и вовсе необъяснимое. Ночью, во время обряда, когда все тринадцать стояли вокруг идола с факелами, все огни погасли разом — и факелы, и костёр, и даже угли в очаге в землянке. Наступила тьма такая, что руки своей не видно. Братья закричали от страха, некоторые упали на колени. А потом, через несколько мгновений, огни зажглись сами собой — все разом, как были. Евсей сказал, что это их господин дал знак — он близко, он видит их, он доволен.

Гаврила к тому времени изменился до неузнаваемости. Волосы и борода отросли, спутались, стали похожи на звериную гриву. Глаза провалились, взгляд стал тяжёлым, немигающим. Он почти не говорил — только необходимое. Но когда приходило время обряда, преображался: глаза загорались безумным огнём, движения становились резкими, хищными. Нож в его руках двигался быстро и точно, как живое существо.

Евсей всё чаще впадал в странные состояния — часами сидел неподвижно, глядя в одну точку, потом вдруг вскакивал и начинал выкрикивать пророчества. Говорил, что скоро, совсем скоро откроется бездна. Что уже слышен рёв того, кто придёт оттуда. Что верные рабы получат награду, а неверные сгинут в огне и сере.

Братство жило в постоянном напряжении ожидания. Каждый треск ветки в лесу, каждый крик ночной птицы казался им знаком. Они уже не были людьми в полном смысле — скорее тенями людей, существами, застрявшими между мирами.

…Я стоял в стороне, наблюдая, как казаки и вогулы окружили второго пленника. Гаврила указывал на него пальцем и шептал: