— Это он… Евсей…

Бывший псаломщик сидел на снегу, скрестив ноги, взгляд его был устремлен куда-то сквозь нас, словно он видел нечто недоступное простым смертным.

Черкас подошел к нему, схватил за бороду и заставил поднять голову.

— Рассказывай!

Какой смысл, подумал я. И так все знаем. Все сектанты были здесь, и все, кроме двоих, мертвы. Гаврила не обманывал. И к своему логову он отведет, никуда не денется.

Евсей молчал, а потом засмеялся. Смех его был жутким смехом фанатика.

— Вы слепцы, — прохрипел он наконец. — Князь тьмы уже здесь, в этих лесах.

Один из казаков ударил его кулаком. Кровь потекла по его лицу, но глаза продолжали гореть безумным огнем. Евсея начали бить — и казаки, и вогулы, но Евсей только смеялся и что-то бормотал. Наконец, когда стало ясно, что из него ничего не вытянуть, Черкас сплюнул и отошел.

— Где ваше становище? — спросил он у Гаврилы.

Тот указал рукой на северо-восток.

— Там… версты три отсюда… в овраге… землянки…

Мы оставили часть людей сторожить пленных, а сами двинулись по указанному направлению. Лес становился все гуще, деревья смыкались над головами, не пропуская дневной свет. Мы шли по следам сектантов, по их лесной тропе.

Поселение представляло собой жуткое зрелище. В земле было вырыто с десяток землянок, входы в которые прикрывались шкурами и ветками. Но это было не обычное таежное жилье — около каждого входа были воткнуты колья с насаженными на них черепами животных, а на деревьях висели странные конструкции из костей и перьев, покачивающиеся на ветру. Запах стоял тошнотворный — смесь гнили, крови и чего-то еще, от чего волосы вставали дыбом.

Я спустился в первую землянку вместе с Черкасом. Внутри было темно, пришлось зажечь факел. То, что мы увидели, заставило даже видавшего виды сотника выругаться. Стены были измазаны засохшей кровью, на них углем и чем-то белым — возможно, известью — были нарисованы символы, напоминающие перевернутые кресты и пентаграммы. В углу стоял грубо вытесанный идол — человеческая фигура с головой козла, вся облепленная засохшей кровью и воском от свечей.

Следующая землянка оказалась жилой. Здесь были нары, покрытые шкурами, грубая деревянная посуда, котел для варки пищи. Но и здесь царила та же атмосфера безумия — на стенах висели связки сушеных трав, были нарисованы какие-то неряшливые знаки.

Самое страшное мы нашли в последней, самой дальней землянке. Там, по всей видимости, содержались захваченные сектантами люди.

Вогулы обследовали окрестности и нашли место захоронения — яму, прикрытую ветками, полную человеческих останков. Сколько там было тел, сосчитать было невозможно — все перемешалось в кошмарную массу.

— Сжечь, — коротко приказал Черкас. — Все дотла.

Мы вытащили из землянок все, что могло гореть — шкуры, деревянную утварь, вещи и сложили их в кучи у входов.

Огонь взвился высоко, черный дым повалил в небо. Дерево трещало в пламени, издавая звуки, похожие на стоны. Вогулы бросали в огонь какие-то травы, бормоча заклинания на своем языке — наверное, очищали место от скверны своими методами.

Пожар бушевал пару часов. Искры летели на ближайшие деревья, но лес не загорелся. Скоро от поселения сектантов остались только черные провалы в земле да обугленные колья.

Мы вернулись к месту, где оставили пленных. Евсей сидел в той же позе, несмотря на побои, только теперь его лицо было совсем изуродовано — глаза заплыли, рот разбит, но он все равно что-то бормотал.

Вогулы подошли ко мне с Черкасом. Алып перевел слова старшего.

— Мы забираем их, — сказал тот. — У нас к ним свой счет. Торв Нал был нашим братом.

Я понимал, что это означает. Вогулы не просто казнят этих двоих, но и заставят их жестко страдать перед смертью. Но это их право.

…Путь назад в Кашлык занял несколько дней.

Слава Богу, что все закончилось, и зло было побеждено.

…Утренний мороз обжигал лицо, когда мы вышли на лесную поляну в полуверсте от острога. Я нес обе винтовки, завернутые в кожу, а за спиной — мешок с порохом, пулями и принадлежностями для стрельбы. На шее у меня висела сделанная раньше подзорная труба. Ермак шел впереди, его тяжелая поступь оставляла глубокие следы в снегу. Рядом с атаманом шагали Матвей Мещеряк, Иван Кольцо, Савва Болдырев и Черкас Александров, а чуть поодаль — Прохор Лиходеев. Он тащил деревянный щит — мишень.

— Ну что, Максим, — обернулся ко мне Ермак, когда мы вышли на открытое место, — давай, показывай.

Я кивнул и начал разворачивать первую винтовку — ту, что полегче. Березовое ложе отполировал до блеска, металл вороненый, матово поблескивал на солнце. Широкая скоба спускового крючка позволяла стрелять даже в толстых рукавицах.

— Вот первая, — пояснил я, поднимая винтовку. — Попроще. Весит чуть больше обычной пищали, зато бьет точно и далеко. Нарезы в стволе закручивают пулю, она летит ровно, не кувыркается.

Матвей Мещеряк подошел ближе, с интересом разглядывая оружие.

— А замок кремниевый…

— Да, конечно, — ответил я. — Так гораздо надежней.

Прохор Лиходеев указал на дальний край поляны, где виднелся поваленный ствол.

— До той сосны шагов двести будет. Пищаль на такое расстояние еще возьмет, но попасть…

— Для начала попробуем, — согласился я и начал заряжать винтовку.

Отмерил порох — ровно столько, сколько нужно. Высыпал на полку затравочного пороха, закрыл крышку. Затем засыпал основной заряд в ствол, уплотнил пыжом. Свинцовая пуля, отлитая точно по калибру, села в нарезы с легким усилием. Досылая ее шомполом, чувствовал, как она идет по спирали нарезов.

Прохор тем временем отнес туда мишень, приладил к дереву и вернулся.

Я встал в стрелковую стойку — левая нога вперед, приклад плотно в плечо. Прицелился через целик и мушку.

— Стреляю, — предупредил я.

Плавно нажал на спуск. Грохот выстрела разнесся по лесу, из ствола вырвался сноп искр и дыма. Через мгновение на щите появилась дыра — почти в центре.

— Вот это да! — присвистнул Иван Кольцо. — На двести шагов, да в самую середку!

— Это еще не предел, — сказал я, перезаряжая. — Давайте цель подальше.

Черкас и Савва побежали переустанавливать новый щит. Поставили его у большой ели, что стояла шагах в трехстах.

— Триста шагов, Максим, — прищурился Ермак. — Из пищали на такое расстояние не попадешь.

Я снова зарядил винтовку, на этот раз еще тщательнее отмеряя порох. Прицеливаясь, взял поправку чуть выше — на таком расстоянии пуля уже заметно снижалась. Выстрел — и снова попадание, хотя и не в центр, а ближе к краю щита.

— Вот это да, — покачал головой Матвей Мещеряк, рассматривая цель в подзорную трубу. — Я своими глазами вижу, а не верится.

Затем он отдал ее Ермаку, тот тоже посмотрел и передал ее дальше всем остальным.

— Теперь вторая винтовка, — объявил я, разворачивая тяжелую «снайперскую» систему.

— Цель — тот же щит на триста шагов, — объявил я, устраиваясь за винтовкой.

В оптический прицел щит выглядел огромным. Перекрестье прицела легло точно в центр. Поправочные винты позволяли сместить точку прицеливания на четверть вершка.

Грянул выстрел. Отдача ощутимо толкнула в плечо, но массивное ложе погасило большую часть удара.

— Попал! — крикнул Прохор, наблюдавший за мишенью в подзорную трубу. — Точно в центр!

— А теперь настоящее испытание, — сказал я. — Ставьте щит на четыреста шагов.

— Четыреста⁈ — Матвей Мещеряк покачал головой. — А долетит ли пуля?

— Долетит, — уверенно ответил я. — И попадет.

Пока устанавливали дальнюю мишень, я достал из сумки исписанную таблицу: — Вот расчеты. На четыреста шагов пуля снижается на два аршина. Нужно целиться выше. А если ветер боковой — брать поправку вбок.

Ермак взял таблицу, внимательно изучая ровные столбцы цифр.

— Ты все это высчитал?

— Высчитал и проверил. Каждая пуля летит по одним законам, если порох отмерен точно и пуля отлита правильно.