— Почему она так на тебя смотрит? — спросила Даша без предисловий.

Я почувствовал, как внутри всё сжалось. Притворяться, что не понимаю, о ком речь, было бы глупо.

— Не знаю, — ответил я, стараясь говорить спокойно. — Не обращал внимания.

Даша помолчала, разглядывая меня. В отблесках огня её лицо казалось особенно красивым.

— У вас с ней что-то было?.

Ее голос очень напоминал допрос.

— Нет! — я отложил бумагу и повернулся к ней всем телом. — Даша, нет, ничего не было!

— Но она… она смотрит на тебя так, будто…

— Будто что?

— Будто ждёт чего-то. Будто между вами есть какая-то тайна.

Я встал, подошёл к ней, сел рядом на лавку. Взял её руки в свои — они были холодными, хотя мы сидели у самого огня.

— Даша, послушай меня внимательно. Между мной и Айне ничего не было. Да, я помог её племени несколько раз, вытащил их из той проклятой тайги, где они умирали от голода и этого страшного мерячения. Но это всё. Я делал это не ради неё, а потому что не мог иначе. Ты же знаешь меня.

— Знаю, — она кивнула, но в глазах всё ещё плескалось сомнение. — Но она… Максим, я же вижу, как она на тебя смотрит. Это не просто благодарность.

Что я мог ответить? Соврать, что не замечаю? Но Даша не дура, она бы поняла. Признаться, что да, я вижу эти взгляды, чувствую это странное напряжение, когда Айне находится рядом? Это бы только усилило её тревогу.

— Даша, — я сжал её руки крепче. — Я не могу отвечать за то, что чувствуют другие люди. Могу отвечать только за себя. А я люблю тебя. Только тебя. И я не променяю тебя на остяцкую девчонку.

— Она не просто девчонка, — тихо сказала Даша. — Она шаманка. Они… они умеют привораживать.

Я не смог удержаться от усмешки.

— Даша, ну что за глупости? Какие привороты? Ты же умная!

— Умная, — она грустно улыбнулась. — Но я видела, на что способны их шаманы. Видела, как они впадают в сон наяву, как предсказывают будущее. Как лечат болезни травами и заговорами.

— Лечат травами — да. Это знание природы, не более того. Всё остальное — внушение, самовнушение. Даша, милая, неужели ты думаешь, что какая-то шаманка может заставить меня разлюбить тебя?

Она долго молчала, глядя в огонь. Потом вздохнула:

— Нет. Наверное, нет. Прости меня, Максим. Просто… просто иногда мне страшно. Мы так далеко от дома. И когда я вижу, как она смотрит на тебя, как она всегда оказывается там, где ты… Мне становится страшно, что я могу тебя потерять.

Я обнял её, прижал к себе. Чувствовал, как она дрожит — то ли от холода, то ли от переживаний.

— Ты меня не потеряешь, — прошептал я ей в волосы. — Обещаю тебе. Я не изменял тебе и не собираюсь. Ни с Айне, ни с какой-то другой женщиной. Ты — моя жена, пусть и без венца. Ты — мой друг, моя опора. Без тебя я бы здесь давно сошёл с ума или погиб.

Она обняла меня в ответ, но я чувствовал — осадок остался. Та трещинка недоверия, которая появилась между нами в этот вечер, никуда не делась. И я знал, что Даша права в своих подозрениях — не насчёт меня, а насчёт Айне. Девушка действительно испытывала ко мне чувства, выходящие за рамки простой благодарности. Я видел это в её глазах, в том, как она краснела, когда я обращался к ней, как старалась оказаться рядом во время каких-то общих мероприятий.

Что с этим делать — я не знал. Прямо поговорить с Айне? Но о чём? «Пожалуйста, перестань на меня так смотреть, моя жена ревнует»? Это было бы глупо. Избегать её? Но остяки теперь жили рядом, и полностью прекратить общение было невозможно — это вызвало бы вопросы и у казаков, и у самих остяков.

Оставалось надеяться, что со временем всё само собой уладится. Что Айне найдёт себе жениха среди своих или среди наших, что Даша убедится в моей верности, что эта странная, тягостная ситуация разрешится сама собой.

Но внутри я понимал — так просто ничего не решается. Особенно здесь, в Сибири, где каждое чувство обострено до предела одиночеством, холодом и постоянной близостью смерти. Где люди цепляются друг за друга как за последнюю надежду на тепло в этом ледяном краю.

Той ночью мы с Дашей лежали рядом под меховой шкурой, и я чувствовал, что она не спит. Лежит с открытыми глазами, думает о чём-то своём. И я не спал, размышляя о том, как странно всё устроено — спасаешь людей от смерти, делаешь доброе дело, а в итоге получаешь новые проблемы. Хотя, может быть, это и есть настоящая жизнь — сложная, запутанная, где нет однозначно правильных решений, где каждый поступок тянет за собой целую цепочку последствий, которые невозможно предугадать заранее.

За стеной выл ветер, где-то далеко ухала сова, и мне казалось, что вся эта бескрайняя сибирская ночь давит на нашу маленькую избушку, пытаясь раздавить её, стереть с лица земли вместе со всеми нашими мелкими человеческими проблемами и переживаниями.

… — Будем делать пищаль, — сказал я Макару и другим кузнецам. — Да не простую. Длинную. С нарезами, чтоб пуля летела точнее и дальше. Гораздо точнее и дальше, чем у наших. Работы будет — немеряно.

— Если такую можно сделать, значит, будет, — осторожно ответил Макар. — Работы мы не боимся. Чего ее бояться, если все равно делать придется.

Я начертил углем на бумаге схему будущего ствола.

— Што за хитрость такая, Максим? — спросил один из помощников, почесывая бороду. — Пищаль как пищаль, токмо длиннее и с царапинами внутри?

— Не просто длиннее, — ответил я, стараясь говорить на понятном им языке. — А внутри не царапины, особые борозды сделаем, винтом закрученные. Пуля крутиться будет и дальше лететь, точнее бить.

…Начали мы с подготовки железа. Решили делать В Кашлыке нашлось несколько трофейных сабель. Для первого раза так будет надежней. Я проверил каждую на изгиб и звон. Хороший металл звенит чисто, плохой — глухо отзывается.

Горн разожгли на березовых углях — они дают ровный жар. Пока помощники качали мехи, я еще раз осмотрел дорн — железный стержень, вокруг которого предстояло свернуть будущий ствол. Выточить идеально ровный пруток длиной в полтора аршина оказалось первой серьезной проблемой. Пришлось несколько дней обтачивать заготовку, проверяя ровность натянутой бечевой.

Когда полосы раскалились до вишневого цвета, началось самое сложное. Работали вчетвером. Я держал клещами начало полосы, Семен направлял середину, Митька придерживал конец, а Архип орудовал молотом — мы начали оборачивать раскаленное железо вокруг дорна. Первая попытка провалилась — полоса треснула на изгибе. Вторая легла неровно. Только на третий раз, когда я догадался предварительно прогреть дорн, чтобы металл не остывал слишком быстро при контакте, получилось свернуть ровную спираль.

— Вот теперь самое важное, — сказал я, вытирая пот со лба. — Шов сварить надо так, чтобы ни трещинки не осталось. Иначе при выстреле разорвет.

Следующие два дня мы проковывали заготовку. Нагревали в горне до белого каления, потом дружно били молотами, поворачивая трубку после каждого удара. Искры летели во все стороны, руки немели от ударов, но останавливаться было нельзя — остынет металл, и шов не сварится. Использовали один интересный способ — посыпать шов толченым стеклом перед проковкой. Стекло плавится и вытягивает окалину, делая сварку чище.

К вечеру второго дня проковки мои ладони покрылись мозолями даже через рукавицы, спина ныла невыносимо, но трубка начала приобретать форму. Шов стал почти незаметным, металл звенел при постукивании ровно и чисто.

Извлечение дорна оказалось отдельным приключением. Остывая, металл сжался и намертво зажал стержень внутри. Пробовали выбить — безуспешно. Тогда я вспомнил школьные уроки физики. Велел Митьке принести большой чан, наполнить снегом и поставить на огонь. Когда вода закипела, опустили туда конец ствола с дорном. Железо расширилось от нагрева, и после нескольких ударов деревянной колотушкой дорн удалось вытащить.

Заглянув внутрь ствола, я невольно выругался. Канал был кривым, шероховатым, с наплывами металла в местах сварки. Предстояла самая кропотливая работа — расточка и выравнивание.