До мишени — старого деревянного щита с нарисованными кругами сорок шагов Я прицелился, задержал дыхание и плавно нажал на спуск.

Курок щёлкнул, блеснули искры — и прогрохотал выстрел. Облако порохового дыма окутало меня; я увидел, как щепки полетели от щита. Когда дым рассеялся, на щите виднелась пробоина недалеко от центра.

— А ну-ка, дай сюда! — Ермак протянул руку, и я передал ему ружьё.

Атаман внимательно осмотрел замок, несколько раз щёлкнул курком вхолостую. Затем велел зарядить пищаль снова. Сам встал к мишени, прицелился — резко, без долгих примериваний — и выстрелил. Пуля легла ещё ближе к центру.

— Добро! — воскликнул он, возвращая мне оружие. — А теперь еще покажи, как заряжается.

— Так же, — ответил я и продемонстрировал процесс: засыпал порох в ствол, забил пыж, посадил пулю, ещё один пыж, поработал шомполом, насыпал затравочный порох на полку и взвёл курок.

— Времени уходит столько же, сколько на обычную пищаль, — заметил Лука Щетинистый, начальник охраны.

— Так, — согласился я. — Но не надо возиться с фитилём. Представьте: идёте ночным дозором. С фитилем его нужно заранее поджечь — он светится и демаскирует. С кремнёвым замком достаточно взвести курок — готово. В непогоду, в дождь или мокрый снег, фитиль отсыревает и ружьё теряет ценность. А кремнёвому замку влага не страшна при условии, что порох на полке сухой.

Иван Кольцо взял ружьё и покрутил в руках:

— А если кремень сколется или затупится?

— Кремень служит долго — на несколько десятков выстрелов по меньшей мере. Его можно еще и подтачивать. Потом ставят новый, — я достал из мешочка запасные кремни. — Меняется просто: отвинчиваешь зажим, вынимаешь старый, ставишь новый и закручиваешь.

Ермак почесал бороду:

— А в бою надёжно будет? Не подведёт в самый неподходящий момент?

— Осечки случаются реже, чем когда фитиль гаснет или отсыревает. Главное — держать огниво чистым, счищать нагар и следить, чтобы затравочный порох был свежим. Кремни, которые я привез, очень хорошие. С нашими старыми осечки могли быть постоянно. А с этими — нет.

Сотники переглянулись. Мещеряк первым сказал:

— Дело толковое, Максим. Сколько проблем из-за того, что фитили светятся, как светлячки. Сразу нас видно.

— И в засаде удобнее сидеть, — добавил Лиходеев. — Не надо прятать фитиль, чтоб не выдать себя.

Затем ружье взял Иван Кольцо, прицелился и выстрелил — попал почти в центр мишени. Его лицо просветлело:

— Ишь ты! И правда удобнее. Не надо за фитилём следить, только целься да стреляй.

Лиходеев и Мещеряк тоже попробовали — оба остались довольны, осечек не было.

Ермак подозвал меня поближе:

— Скажи, Максим, сложно такой замок сделать? Много ли времени нужно?

— Если железо хорошее и есть подходящий инструмент — дня три — четыре на один замок. Самое трудное — правильно закалить пружину и выковать огниво. Остальное — дело навыка.

— А все старые пищали переделать можно? — спросил атаман.

— Можно, Ермак Тимофеевич. Фитильный замок снимаем и ставим кремнёвый. Ложе придётся немного подогнать, но это нетрудно.

Атаман оглядел сотников:

— Что скажете, братцы? Стоящее дело?

— Стоящее, — подтвердил Мещеряк. — Особенно для разведчиков и дозорных — им нужна скрытность.

— И для конных стрелков пригодится, — добавил Кольцо. — С седла будет удобнее стрелять.

Лиходеев, самый осторожный, задумчиво проговорил:

— Только бы воины к новшеству привыкли. Народ у нас к переменам не очень охоч.

— Привыкнут, — отрезал Ермак. — Никуда не денутся.

Я добавил:

— Ещё одно — экономия. Фитиль нужно постоянно покупать или вить из пеньки. А кремня у нас сейчас много. Да и там, где его взяли еще сто раз по столько осталось, бери и пользуйся.

Атаман хлопнул меня по плечу тяжёлой ладонью:

— Молодец, Максим! Дело путное придумал. Будем потихоньку переделывать пищали на такие.

Сотники закивали. Мы ещё пару раз стрельнули — каждому хотелось опробовать новинку.

К вечеру в остроге уже ходили слухи о новых ружьях без фитиля. Казаки подходили, расспрашивали и просили показать. Некоторые недоверчиво качали головами — мол, как это без огня стрелять? Но большинство загорелось идеей, особенно те, кто не раз мерз в дозоре с тлеющим фитилём или промок под дождём со ставшей бесполезной пищалью.

Однако я всех пока разочаровывал. Массовая переделка фитильных ружей на кремниевые будет позже. Новые механизмы, может, и хороши, но, как в том анекдоте, есть нюанс, заключающийся в почти полном отсутствии пороха. Когда испытывали пищаль, сердце кровью обливалось, глядя на то, как драгоценное взрывчатое вещество превращается в дым.

Поэтому порох будет тратиться практически полностью только в наших снайперских, то есть нарезных ружьях.

Которые, я надеюсь, скоро появятся.

Сказать, что предстоит сложная работа — не сказать ничего.

Что я хочу сделать? Примерно вот это.

Есть так называемая «кентуккийская» винтовка — это не просто ружьё, это веха в развитии стрелкового оружия. Она в своё время изменила представление о стрельбе. История её рожденья — путь от кузнечной смекалки немецких переселенцев в Пенсильвании до тонко отточенного охотничьего и боевого инструмента, который потом назвали по месту, где он прославился. Мастера брали полосы железа и древесину, вкладывали в каждую деталь долгие часы терпения и скрупулёзного труда, и в итоге и получалось длинное, изящное оружие, отличающееся невероятной красотой и такой же точностью.

Её характерная черта — длинный тонкий ствол. Обычно он делался длиной от полутора до трёх футов и больше (то есть 90–130 сантиметров). Большая длина придавала пуле устойчивость: чем длиннее ствол, тем лучше порох сгорает, тем более ровно выходит пуля. Вес у таких винтовок был умеренный — не тяжёлая боевая пищаль и не лёгкая карманная шомполка. Чаще около трёх с половиной — пяти с половиной килограммов; достаточно тяжело, чтобы гасить отдачу и держать прицел, но не настолько, чтобы стрелок быстро уставал.

Эти винтовки потрясали своей точностью. На коротких дистанциях любая пищаль даёт попадание — но в те времена только кентуккийская винтовка позволяла целиться на сотни шагов. Практическая точность — то, на что рассчитывал охотник или снайпер того времени, обычно достигала ста пятидесяти — двухсот метров; стрелку с умением и терпением под силу было попадать и дальше — до трехсот-трехсот пятидесяти метров в зависимости от патрона и погоды. Для восемнадцатого века это были по сути невероятные показатели: пуля летела ровно, и тот, кто умел целиться и плавно нажимать на спуск, мог поразить цель там, где обычное ружьё уже было бессильно.

Эффект от появления таких ружей был ошеломляющий. Солдаты и охотники видели: один стрелок в засаде может менять ход дела, один прицельный выстрел — и вражеский военачальник упал. Люди стали иначе смотреть иначе на огнестрельное оружие. Поэтому кентуккийскую винтовку часто называют прародительницей «снайперского» оружия. Ее эффективность была действительно близка к тому, что понимают под снайпингом: одиночная меткая стрельба на огромные для того времени дистанции.

Все было хорошо. Да, много сложной и тяжелой работы, но к этому мне не привыкать. Однако затем последовал удар, и причем с очень неожиданной стороны.

…Я никогда не думал, что спасение племени от неминуемой смерти может обернуться такими сложностями в моих отношениях с Дашей. После того, как мы перевезли остяков в Кашлык, жизнь в нашем зимовье изменилась.

Айне, молодая шаманка племени, подходила ко мне по разным вопросам чаще других. Я старался не обращать внимания на её долгие взгляды, на то, как она замирала, когда я проходил мимо, как её голос становился тише и мягче, когда она обращалась ко мне. Делал вид, что не замечаю.

Но Даша заметила. Женщины всегда чувствуют такие вещи острее нас.

Тот вечер начался как обычно. Мы сидели у очага, я делал чертеж на остатках привезенной неведомо когда из вотчины купцов Строгановых бумаги, Даша штопала мою рубаху. За стенами избы выл зимний ветер, швыряя снег в затянутые пузырём окна (до стекол еще руки у меня не дошли). Вдруг она отложила иголку и взглянула на меня так пристально, что я поднял голову от работы.