— Мирза! — выдохнул он. — Казаки ушли!

Айдар-мирза почувствовал, как сердце забилось чаще, но лицо его осталось неподвижным.

— Говори.

— Ночью. Почти все ушли к Тобольскому острогу. Сотни две, может больше. В Кашлыке осталось не больше полусотни казаков. Может, семь десятков.

Телеген говорил торопливо, захлебываясь словами.

Айдар-мирза долго молчал. Потом улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. Губы разошлись, обнажив ровные белые зубы, однако взгляд остался холодным и острым, как степной ветер.

— Очень хорошо, — произнес он негромко. — Кашлык теперь беззащитен.

Он обернулся к сотникам, ожидавшим поодаль.

— Будьте готовы выдвинуться и напасть.

Приказ передали по цепочке. Воины подтянули подпруги, проверили оружие. Засвистели тихие команды, строя сотни в походный порядок. Бухарские пушкари засуетились вокруг арб.

Но Айдар-мирза поднял руку.

— Ждем.

Один из сотников подъехал ближе.

— Мирза, если казаков в Кашлыке так мало…

— Ждем сигнала, — повторил Айдар-мирза. — Казаки должны вступить в бой у Тобольска. Пока они не связаны боем, они могут вернуться.

Сотник хотел возразить, но встретил взгляд мирзы и промолчал. Айдар-мирза снова повернулся к востоку.

Где-то там, в двух днях пути вниз по Иртышу, другое татарское войско готовилось напасть на казаков у стен Тобольского острога. Когда начнется бой, оттуда подадут условный сигнал — три дымных столба. Тогда и только тогда Айдар-мирза поведет своих воинов на Кашлык.

Туман начинал редеть. Солнце поднималось выше, прогревая воздух. Тысяча всадников ждала, неподвижная, молчаливая, готовая к броску.

Айдар-мирза ждал вместе с ними.

Солнце клонилось к закату, когда Темир-бек в очередной раз поднялся на невысокий холм. Отсюда, если приглядеться, можно было различить на горизонте тёмную полосу — там, в излучине Иртыша, стоял русский острог.

Татарские воины расположилась в неглубокой лощине между двумя увалами. Костров не разводили — только холодная пища, только тихие разговоры. Кони стояли стреноженные. Всё как положено, всё как приказано. Темир-бек знал своё дело.

Много лет он водил конницу — сначала под рукой старого Едигера, потом служил Кучуму, теперь вот Кутугаю. Менялись ханы, менялись времена, но война оставалась войной. И сейчас война требовала терпения. Когда русские ввяжутся в бой Тобольска, он ударит. Отряд казаков должен был выйти ночью из Кашлыка.

Но сейчас, стоя на холме и глядя на багровеющее небо, Темир-бек чувствовал, как в груди шевелится холодок беспокойства. Где он, этот отряд?

Его люди следили за окрестностями. Спрятаться здесь негде.

Шорох за спиной заставил Темир-бека обернуться. Из зарослей вынырнул всадник, один из разведчиков, посланных на север.

— Бек-ага, — Ильяс спешился и склонил голову. — Я обошёл всё верховье малого притока до самых болот. Никого.

Темир-бек кивнул. Лицо его оставалось неподвижным.

— Иди, отдыхай.

Не успел Ильяс отъехать, как появился ещё один всадник. Это был Курбан, старый волк, служивший ещё отцу Темир-бека.

— Пусто, — коротко сказал он, не дожидаясь вопроса. — Восточный берег чист. Я проверил все места, где можно спрятать людей. Урусов нет.

Теперь их было двое — разведчиков, вернувшихся с пустыми руками. А до них были ещё четверо. Шесть человек, шесть направлений, и везде одно и то же — пустота.

— Может, они дальше ушли? — предположил Курбан.

Темир-бек покачал головой.

— Зачем? Их дело — помочь своим в остроге. Не станут они уходить далеко.

Солнце наконец скрылось за горизонтом. В лощине зашевелились люди — смена караула, тихие молитвы. Тысяча воинов ждала приказа, и эта тысяча начинала глухо роптать.

Затем примчался Асан, самый молодой из разведчиков, но и самый дерзкий.

— Бек-ага, — он даже не стал спешиваться, только придержал коня. — Я прошёл до самой старой остяцкой деревни. Урусов нет. Никого нет. Никаких следов.

Темир-бек почувствовал, как холодок в груди превращается в ледяной ком.

Мальчишка был прав. Двести человек оставляют след, и его невозможно скрыть от опытного глаза. Его люди нашли бы хоть что-нибудь, если бы казаки действительно прятались поблизости.

Но следов не было.

— Ждем, — приказал Темир-бек, и голос его прозвучал даже жёстче, чем он хотел.

Разведчики переглянулись, но спорить не стали. Развернули коней и скрылись.

Темир-бек остался один.

Мы знаем точно, говорил он себе. Разведчики видели, как казаки уходили из Кашлыка. Около двухсот человек, верхом.

Где они⁈

Он присел на поваленный ствол берёзы и уставился в пустоту. Казаки. Проклятые, непонятные казаки.

Если отряда нет здесь — значит, он где-то в другом месте. Но где? Зачем уходить из Кашлыка, если не для того, чтобы помочь острогу? Что замыслил этот Ермак, о котором рассказывают такие странные вещи?

Темир-бек был старым воином. Он пережил набеги ногайцев, участвовал в подчинении остяков, видел, как горят русские крепости на Каме. Он думал, что знает про войну всё.

Но сейчас — впервые за много лет — он не понимал, что происходит.

И это пугало больше, чем любой враг.

Солнце стояло высоко, когда я заметил первых всадников.

Они появились на кромке леса — три тёмные фигуры на низкорослых степных лошадях. Остановились, не выезжая на открытое пространство перед острогом. Один из них приложил ладонь козырьком ко лбу, разглядывая наши стены. Потом все трое развернулись и исчезли в тени деревьев.

— Разведчики, — сказал казак, стоявший рядом со мной на боевой площадке. — Маметкул, похоже, близко.

Я кивнул, не отрывая взгляда от опушки. Руки сами проверили, на месте ли пистоль за поясом.

Казаки занимали места вдоль стен без суеты и лишних слов. Каждый знал своё дело — не первый бой, и, дай бог, не последний. Кто-то проверял запас пороха, кто-то пристраивал саблю под рукой, чтобы сразу схватить, если дойдёт до рукопашной. На каждой стене по несколько десятков человек.

Прошло около получаса.

Они появились внезапно — будто лес выплюнул их разом. Сначала конная лава вырвалась из-за деревьев справа, потом слева, потом прямо перед нами. Знамёна с конскими хвостами, блеск доспехов, крики команд на татарском. Всадники растекались по полю, охватывая острог полукольцом. Я начал считать — сотня, вторая, третья — и бросил. Какая разница, тысяча их или восемьсот? Всё равно много.

В центре вражеского построения я разглядел группу в богатых доспехах. Один из них — молодой, лет двадцати пяти, на черном коне, выехал вперёд. Маметкул. Сын Кучума. Пришёл мстить и зарабатывать славу.

День был жаркий. Пот катился по лбу, щипал глаза. Я вытер лицо рукавом и снова уставился на татарский строй. Вот Маметкул поднял руку, что-то крикнул своим. Конница пришла в движение, перестраиваясь. Лучники выдвинулись вперёд, доставая стрелы из колчанов.

Мещеряк повернулся к казакам и сказал негромко, но так, что услышали все:

— Братцы, держите строй, берегите порох, бейте наверняка. За Русь, за волю казацкую.

Глухой гул прошёл по стенам — казаки отвечали сотнику. Я увидел, как один из казаков перекрестился широким крестом, а другой наполовину вытащил саблю и опустил ее обратно в ножны. Все смотрели вперёд, на приближающуюся смерть.

Я тоже смотрел. Там, на выжженном солнцем лугу, разворачивалась татарская тысяча, готовая захлестнуть наш маленький острог, как волна захлёстывает утлую лодку. Стены, которые я строил, сейчас станут нашим спасением или нашей могилой.

Бой ещё не начался, но воздух уже звенел от напряжения.

….Темир-бек посмотрел на солнце. Время уходило. Скоро должен был начаться штурм Тобольска.

— Может, они выйдут позже? — тихо спросил Юсуф, его десятник, подходя ближе. — Урусы иногда очень медлительны.

— Нет, — Темир-бек покачал головой. — Если бы собирались идти, давно были бы здесь. Они не придут.