Где-то там, в тёмной избёнке, Ибрагим-бай наверняка не спит и готовится утром сообщить, что русы ушли. Что крепость пуста. Что время бить.

Пусть сообщает. Пусть у него все получится.

Ловушка расставлена.

…Утро выдалось прохладным, с легким туманом над Иртышом, и когда первые лучи солнца окрасили бревенчатые стены Кашлыка в медовый цвет, из ворот купеческого подворья вышел человек в ярком халате цвета свежей крови.

Ибрагим-бай шёл неторопливо, как и подобает уважаемому торговцу, благоразумно принявшему новую власть. Полы халата, расшитого золотой нитью по вороту и обшлагам, колыхались при каждом шаге. Халат этот он надевал редко — слишком приметная вещь для повседневной носки. Но сегодня приметность и требовалась.

Казаки у ворот, ведущих к пристани, едва глянули на него. Ибрагим-бая здесь знали — торговый человек, полезный. Чего бы ему не прогуляться поутру к реке? Может, товар ждёт, может, просто воздухом дышит.

Купец спустился по утоптанной тропе к бревенчатому причалу. Остановился, заложив руки за спину, и принялся глядеть на противоположный берег. Туман над рекой уже редел, и дальний лес проступал тёмной полосой.

На стене Кашлыка, незаметно, в отдалении от пристани, стояли двое.

— Вышел, — негромко произнёс Прохор Лиходеев, не отрывая глаз от фигуры в красном. — Все, как мы и думали.

Ермак не ответил, только чуть прищурился, наблюдая за купцом.

Ибрагим-бай тем временем сделал несколько шагов по причалу, потом повернул обратно. Прошёлся вдоль берега, остановился, словно залюбовавшись рекой. И вдруг поднял обе руки вверх, будто потягиваясь после сна, разминая затёкшие плечи. Подержал так несколько мгновений и опустил.

— Видал? — Прохор усмехнулся, но глаза его остались холодными.

— Да.

Купец снова двинулся вдоль берега. Красный халат полыхал на сером утреннем фоне, как сигнальный огонь. Ибрагим-бай остановился, повернулся лицом к противоположному берегу и снова поднял руки — но теперь только одну, правую, и помахал ею, словно приветствуя кого-то вдалеке.

Внизу Ибрагим-бай в последний раз прошёлся по берегу, снова поднял обе руки, подержал, опустил. Затем повернулся и неспешно зашагал обратно к воротам.

— Дурень, — проговорил Прохор. — Думает, мы ночью ушли.

Красный халат скрылся за воротами. Ермак тяжело вздохнул.

— Жаль. Была надежда, что правдиво рассказывает нам. Да и торговал, говорят, честно, не так, как другие.

— Торговал честно, — согласился Прохор. — А помогал нечестно.

Прошло около часа. Солнце поднялось выше, туман над Иртышом рассеялся окончательно. Кашлык просыпался: скрипели ворота, перекликались голоса, откуда-то тянуло дымом — казачки затопили печи, готовили еду.

Ибрагим-бай сидел в избе, неторопливо пил чай из пиалы и обдумывал дела. Он сделал все, что требовалось. Теперь осталось только ждать.

Стук в дверь прервал его размышления.

На пороге стоял молодой казачок — лет семнадцати, русый, с едва пробивающимся пушком на подбородке.

— Здрав будь, Ибрагим-бай. Атаман просит тебя к себе пожаловать.

Купец удивлённо приподнял брови.

— Ермак Тимофеевич? Сейчас?

— Сейчас, — кивнул казачок. — Говорит, дело есть.

Ибрагим-бай неторопливо поставил пиалу, поднялся, одёрнул халат. С утра он так и не переоделся — красная ткань всё ещё пламенела на его плечах. Впрочем, какая разница. Мало ли зачем атаман зовёт? Может, про цены спросить хочет, может, про товары какие редкие.

Он вышел на улицу, щурясь от яркого солнца. Молодой казачок шёл впереди, будто показывая дорогу, хотя Ибрагим-бай и сам прекрасно знал, где стоит атаманская изба. В острог Кашлыка ему обычно вход был запрещен, но сегодня купца пропустили — ведь сам Ермак просит его прийти!

У крыльца толпились несколько казаков — бородатые, хмурые, при оружии. Купец мельком отметил это, но не придал значения. Мало ли какие у атамана дела.

Казачок толкнул дверь.

— Входи, Ибрагим-бай. Атаман ждёт.

Купец переступил порог.

…Они навалились сразу, со всех сторон. Чья-то рука зажала рот, не дав крикнуть, чьи-то пальцы вцепились в запястья. Ибрагим-бай дёрнулся, но куда там — его держали четверо здоровых казаков, и сопротивляться было бесполезно.

В рот затолкали тряпку, руки заломили за спину, связали. Чьи-то руки быстро и умело обшарили халат, пояс, сапоги. Отыскали нож — небольшой, с костяной рукоятью, какой носит любой торговец. Больше ничего не нашли.

Его поволокли через двор к приземистой избе у дальней стены — арестантской, куда сажали провинившихся или пленников. Втолкнули внутрь, бросили на пол. Дверь захлопнулась, лязгнул засов.

Ибрагим-бай лежал в полутьме, пытаясь отдышаться через кляп. Сквозь щели в стене пробивался свет. Где-то снаружи переговаривались караульные.

Скрипнула дверь. В арестантскую вошёл Ермак.

Атаман остановился над распростёртым на полу купцом. Несколько мгновений молча смотрел на него сверху вниз. Потом нагнулся, выдернул кляп изо рта Ибрагим-бая.

— Напрасно ты нас предал, — произнёс Ермак глухо, и в голосе его не было ни гнева, ни торжества, только тяжёлая, давящая усталость. — Теперь поплатишься за это.

Ибрагим-бай открыл рот, хотел что-то сказать — но Ермак уже выпрямился, повернулся спиной и вышел, не слушая.

Дверь захлопнулась. Снаружи снова лязгнул засов.

Туман стелился над низиной, скрывая всадников, замерших среди редкого березняка. Лошади стояли тихо, приученные к долгим засадам, лишь изредка переступая с ноги на ногу. Воины не разжигали костров, не переговаривались громко. Ночной холод пробирал до костей, но никто не жаловался.

Айдар-мирза сидел в седле, не спешиваясь уже третий час. Его гнедой жеребец, потомок ферганских скакунов, был вынослив и терпелив, как и его хозяин. Мирза смотрел на восток, где за грядой холмов, за излучиной Иртыша стоял Кашлык, древняя столица Сибирского ханства. Город, который он помнил с детства, когда приезжал сюда с отцом на поклон к хану Кучуму. Город, который казаки захватили три года назад.

Десять миль отделяло его войско от кашлыкских стен. Полдня пути для пешего, и гораздо меньше для конного отряда. Но спешить было нельзя.

Позади основной массы всадников, укрытые в овраге, стояли легкие арбы с бухарскими пушками. Двадцать штук, каждая на арбе, запряженной парой крепких степных лошадей. Орудия были невелики, легче русских и европейских, но достаточно мощны, чтобы пробить деревянный тын или разметать строй пехоты. Бухарские пушкари, присланные эмиром, держались особняком. Они не были воинами в том смысле, в каком понимали это татары или казаки. Они были мастерами, ремесленниками войны, и относились к своим орудиям так, как ювелир относится к инструментам. Сейчас они проверяли лафеты, ощупывали колеса, убеждались, что порох в зарядных ящиках не отсырел за ночь.

Старший среди них подошел к лошади Айдар-мирзы.

— Орудия готовы. Ждем приказа.

Айдар-мирза кивнул, не отрывая взгляда от горизонта.

— Скоро. Скоро.

Бухарец поклонился и отошел к своим людям. Они не понимали, почему нельзя напасть прямо сейчас. У них были пушки, у них была тысяча всадников. Казаков в Кашлыке, по слухам, меньше трех сотен. Но Айдар-мирза знал то, чего не знали бухарские мастера. Он знал, как воюют казаки — не так, как привыкли это делать степняки. Они не искали славы в поединке, не бросались в безрассудную атаку. Они убивали издали, методично, безжалостно.

Теперь у татар тоже были пушки. Но этого мало. Нужно заставить казаков разделиться.

Неожиданно раздался топот копыт. Из утреннего тумана вынырнул всадник на взмыленной лошади. Конь хрипел, с его боков падали хлопья пены.

Айдар-мирза узнал Телегена, одного из разведчиков, посланных к Кашлыку двое суток назад. Он направил жеребца навстречу.

Телеген осадил коня так резко, что животное едва не упало на передние ноги. Разведчик устало слез с седла.