Я кивнул. Понимал, о чём он.

— Люди подло на тебя смотрят, — продолжил атаман. — В глаза мёд льют, а за спиной шипят. Думают, казак неотёсанный, не слышит, не видит. А я всё вижу. Бояре эти… Каждый второй прикидывал уже, как бы Сибирь к рукам прибрать. Как бы воеводу сибирского в свою упряжку запрячь.

Он сплюнул за борт.

— А в Сибири много дел. Что думаешь, Максим?

— Очень много, атаман, — ответил я. — Я думаю, надо будет начинать варить сталь. Это тяжело, так просто не получится, но рано или поздно выйдет. И ещё много чего. Казаков ещё набирать — Сибирь с нами, пока мы сильны. Иначе или бухарцы, или ещё кто-то отнимет. А ещё вернее — придёт Сибирь под власть какого-нибудь воеводы московского, так он её бухарцам задёшево отдаст, со всеми богатствами. Ему что — отсидит своё, мошну набьёт да обратно в Москву, в тепло. А нам там жить.

— Верно говоришь. Нам там жить.

Он помолчал, глядя на воду.

— Знаешь, Максим, я ведь когда в Кремль входил, думал — вот она, награда. Царь, почёт, шуба с царского плеча. А вышел и понял, что там другое. Совсем другое.

— Даст Бог, атаман, своё возьмём. Своим умом, своими руками.

— Своими руками, — повторил Ермак. — Это хорошо. Это я люблю.

Он хлопнул меня по плечу и пошёл к корме, где сидели сотники, негромко переговариваясь.

Я остался на носу. Смотрел, как вода расходится под форштевнем, как берега плывут мимо — всё те же берега, что и месяц назад, когда мы шли в Москву, только теперь они расступались охотнее, словно сама земля подгоняла нас: давай, давай, возвращайся откуда пришёл.

День выдался ясный — небо высокое, без единого облачка, солнце грело по-летнему, но без московского удушья. Ветер дул попутный, ровный, и парус над нами гудел туго, как хороший барабан.

Матвей Мещеряк подсел ко мне ближе к полудню, когда мы уже вышли на широкую воду.

— Хорошо идём, — сказал он, щурясь на солнце. — К вечеру до Коломны дойдём, а там и до Волги рукой подать.

— До Волги — это ещё не до Тобольска.

— До Тобольска доберёмся, — Мещеряк усмехнулся. — Не впервой. А там — эх, Максим, знаешь, о чём я в Москве больше всего скучал?

— О чём?

— О воздухе. Я тут задыхался. Каждый день задыхался. То ли дым, то ли смрад какой-то, то ли просто народу слишком много на одном месте. А у нас в Сибири — встанешь утром, вдохнёшь, и аж в голове звенит от чистоты.

Я кивнул. Он был прав. Москва — это теснота, это запахи, это постоянное ощущение чужих глаз на спине. Сибирь — это простор. Опасный, суровый, но — простор.

— Атаман правильно сделал, что не остался, — продолжал Мещеряк. — Ему тут предлагали же. Дом в Москве, чин при дворе. Сиди, получай жалованье, ни о чём не думай. А он — нет. Обратно.

— Он не смог бы сидеть.

— Не смог бы, — согласился сотник. — Зачахнул бы за год. Я его знаю, Ермака. Ему двигаться надо. Делать что-то. Строить, воевать, командовать.

Он помолчал.

— Ты, вроде, сталь варить собрался?

— Собрался.

— Это как?

— Долго объяснять. Но если коротко — нужна особая печь, особый уголь, особые руды. Всё это в Сибири есть. Надо только найти и наладить.

Мещеряк покачал головой.

— Ты, Максим, иногда говоришь такие вещи…

Я промолчал.

К вечеру мы действительно добрались до Коломны. Встали на ночёвку у берега, развели костры. Казаки варили кашу, пели песни — негромко, без московского надрыва, просто чтобы занять время.

— Не спишь? — Ермак опустился рядом.

— Думаю.

— О чём?

— О том, что нас ждёт.

Атаман кивнул.

— Меня тоже не отпускает. Всю дорогу думаю — правильно ли сделал? Может, надо было остаться? Почёт, царская милость… А я — обратно, в тайгу.

— Ты бы там умер, атаман.

Ермак посмотрел на меня — долго, внимательно.

— Знаю, — сказал он наконец. — Потому и еду. Лучше на своей земле от стрелы, чем в Москве от тоски.

Он замолчал, глядя в огонь. Пламя отражалось в его глазах — два маленьких костра, два маленьких солнца.

— Сибирь — она наша, Максим. Мы её взяли, мы её удержим. И если придётся — мы за неё умрём. Но не отдадим. Ни бухарцам, ни боярам, никому.

Я молча кивнул.

Это был последний спокойный вечер перед долгой дорогой на восток. Впереди — Волга, Кама, Чусовая, перевалы, волоки, месяцы пути. Впереди — Тобольск, где нас ждала работа, которой хватит на всю жизнь.

Но сейчас было только это — костёр, звёзды над головой, тихий плеск воды за спиной и ощущение, что мы наконец едем домой.

Иллюстрация на обложке маге крове

© Жукова Ю., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Вокруг горы

Ица ́ра Суваннара́  т – главная героиня, охотница из клана Суваннарат с Жёлтой горы

Ари́ Чали́  та Интура́  т – амардави́ка Жёлтой горы

Джароэнча  ́й Нира́  н – сын кана́на города Саваа́т

Адульяде́  ж – кана́н города Чаа́т

Кессари́  н Адульяде́  ж – дочь канана Чаата

Б  у́  ппа – служанка Кессарин

На горе

Арунота́  й Саинкае́  у – глава клана Саинкаеу с Оплетённой горы

Вачирави́  т Саинкае́  у – младший брат Арунотая, наследник клана

Чале́  рм Онси́ – помощник Вачиравита

Д  и́  рек – управляющий слугами

Дуси́  т  а – управляющая ремесленниками

Крабу́  к – библиотекарь

Т  а́  нва – ученик

Пари́  нья – ученица

Абхиси́  т – учитель

Укри́  т Саинкае́  у – далёкий предок братьев, написавший фундаментальные труды по теории махарьятства

Саафучо́  н Думру́  н Сункиа́  т – амардану́р

Лайя́  т Панья́ – древняя махарьятта, написавшая труд об истинных формах демонов

Охотники

Канаву́  т – знаток книг и законов

Адифе́  п – циник

Джара́  н – исполнительный работник

Лек – мелкий

Найя́  на – мудрая женщина

Гам – активистка

– Что ты несёшь с собой?

Самка горного ба спрыгнула с ветки прямо на тропу. У неё было нежно-голубое тело, будто завёрнутое в мантию из вещества небесной тверди. Голова, похожая на коровью, размерами не отличалась от человеческой и оттого смотрелась даже мило. Солнце сияло меж рогов – ба стояла лицом на запад, а сейчас только-только занимался восход.

Ну как стояла – ног как таковых у ба не наблюдалось, просто её длинное тело внизу истончалось и постепенно сходило на нет. Большинство учёных, однако, описывали ба как одноногих, потому что на земле после них оставались следы от единственной птичьей лапы, невидимой глазу.

Я залюбовалась и чуть не забыла ответить, очнувшись, только когда ба принялась нетерпеливо перебирать пальцами с длинными крючковатыми когтями. Они стучали друг о друга, как чётки у махарья́та-отшельника. Спохватившись, я скинула одну лямку заплечного мешка и перетянула его наперёд, чтобы засунуть туда руку почти по плечо. Это был вселенский мешок, а потому влезало в него намного больше, чем казалось на вид. Пришлось хорошенько порыться, прежде чем удалось извлечь на свет небесный две коробочки: румяна из розовых лепестков и рисовую пудру.