Однако нам повезло, долго ждать не пришлось. Сначала послышался далёкий шорох — шаги по снегу. Потом показались они. Десять человек, все бородатые, в тёмных, изношенных кафтанах и шапках. Русские. Не татары и не остяки или вогулы. Лица худые, странные. Похожи на бродяг, но не бродяги. Каждый нёс за плечами оружие — в основном луки, но у двоих были арбалеты.

Я невольно задержал дыхание. Люди подошли ближе и остановились — увидели чужие следы. Тут же схватились за оружие.

По знаку Черкаса казаки и вогулы немного показались из-за укрытий.

— Бросайте оружие! Сдавайтесь живьём — и останетесь целы! — крикнул он.

Но культисты (а как их еще называть?) сдаваться не собирались. Спешно начали вкладывать в луки стрелы, арбалетчики бросились заряжать свое оружие.

Ответа ждать не пришлось.

С трех десятков луков и арбалетов сорвались стрелы. Я видел, как первая же вонзилась в грудь тому, кто держал арбалет. Он осел на колени, хватая воздух. Второго пронзили сразу четыре стрелы, и он рухнул, даже не вскрикнув. Остальные кинулись врассыпную, кто к настилу, кто к деревьям. Но им было не уйти.

Бой длился недолго — меньше минуты. В нас вылетела лишь одна стрела, да и то, выпущенная в спешке и пролетевшая мимо. Криков не было. Эти странные люди умирали молча. Один из их пытался добежать до чащи, но несколько стрел в спину повалили его в снег. Один упал прямо на чурбан-идол.

Двое, отбросив оружие, подняли руки. Стояли молча, тяжело дыша, лица искажены от ненависти. Не ожидали нас тут увидеть. Казаки грубо скрутили им руки, повалили в снег, связали ремнями. Те не сопротивлялись.

Первый — худой, высокий, похожий на скелета, лет пятидесяти пяти, с сумасшедшим, но умным взглядом. Как у фанатика.

Второй — ниже ростом, широкоплечий, лет тридцати пяти. Темные запавшие глаза лихорадочно блестели. Свежие царапины на правой щеке, нижняя губа разбита и распухла — кто-то из казаков церемониться не стал.

Я обвёл взглядом поляну. Снег был истоптан, тела культистов валялись меж чёрных пятен на настиле. В сумерках всё это выглядело особенно жутко.

— Кто вы? — спросил я у оставшихся в живых.

Они молчали.

Вогулы растянулись полукольцом, не сводя глаз с пленных. Остальные культисты лежали мертвые — снег медленно забирал последнее тепло их тел. На поляну опустилась вечерняя тишина, такая густая, что каждый звук отдавался эхом, словно в пустом храме.

Казаки начали обыскивать пленников и мертвые тела. Я велел складывать находки на край настила — оружие отдельно, обычные вещи отдельно, ритуальные предметы отдельно. У моих ног выросли три зловещие кучки.

Черкас нахмурился, когда мы вытряхивали содержимое мешков. Воздух наполнился странными запахами. Свертки черных свечей — десяток восковых цилиндров, обмазанных чем-то липким и мутным. Пакеты с черной золой и неизвестными травами. Пучки веток — пахли полынью и еще чем-то резким, неприятным. Деревянная шкатулка с вырезанными крестами на крышке — внутри ржавые гвозди и кожаный мешочек с мелкими косточками. Я узнал фаланги человеческих пальцев.

…Глиняные чаши, закопченные изнутри, похожие на лампады. Плоский камень, исчерченный непонятными символами. Кожаные ремни с петлями, полотнища, испещренные знаками — круги в кругах, перевернутые кресты, змеевидные линии. Все это было покрыто засохшей кровью, жиром и пеплом. В одном из мешков мы нашли холстину с вышитой человеческой фигурой, костяной свисток без отверстий для звука, мешочек с красным порошком — киноварь или сурик.

Последний мешок был перевязан очень туго. и прошит суровой ниткой. Черкас попытался развязать узлы, ничего не вышло, и он разрезал нити кинжалом. Запах ударил мгновенно — сладковато-тухлый, тошнотворный. Внутри лежала отсеченная голова.

Лицо сохранилось достаточно, чтобы его узнать. Спутанные волосы, борода в запекшейся крови, губы приоткрыты в последнем крике. На щеке глубокий порез, на лбу — две параллельные царапины, нанесенные явно после смерти. Кожа приобрела серо-землистый оттенок.

Вогулы резко выдохнули.

— Торв Нал!

Переводить ничего было не нужно. В мешке находилась голова того самого убитого охотника, из-за которого Торум-Пек приходил к Ермаку.

Один из вогулов вытащил страшную находку и положил на снег.

Черкас подошел к пленникам.

— Кто такие? Откуда пришли? Лучше говорите!

Ответом было лишь молчание. Я оглядел вогулов. Их глаза не предвещали ничего хорошего. Несколько человек из них достали ножи и шагнули ближе. Я понял, что сейчас пленники пожалеют, что не погибли вместе со всеми.

— Стой! — я поднял руку. — Не горячись.

Вогулы посмотрели на меня чуть ли не как на еще одного врага.

Я повернулся к Алыпу, благо он был здесь, с нами.

— Объясни своим — если убьем их сейчас, не узнаем, сколько еще таких прячется в лесах. Может, здесь не все. Нужно выяснить, с кем имеем дело. Убить их всегда успеем. Нужно доставить их в Кашлык.

Алып перевел. Вогулы переглянулись и спрятали ножи.

— Сожжем здесь все? — спросил у меня Черкас.

— Лучше подождать, — ответил я. — Огонь станет виден издалека. Если тут есть еще кто-то из них, увидят это.

— Ты прав, — кивнул Черкас. — Но если мы поведем их в Кашлык, то другие могут прийти сюда. Надо узнавать все сейчас.

Тут уже была моя очередь соглашаться. Мы сделали так — развели пленников подальше друг от друга, чтобы они не слышали, кто будет что говорить, и все-таки развязать им язык. По-хорошему или по-плохому.

Как я понял, первый из — тот, кто постарше — в этой секте главный. Поэтому я решил, что сначала пойду ко второму. С ним наверняка будет разговаривать легче. А потом, если он что-то скажет, может и главарь поймет, что молчать бессмысленно.

…Его звали Гаврила Чёрный.

Родом он был из деревни на окраине Вологодских лесов, где избы жались друг к другу, словно испуганные овцы, а за околицей начиналась бесконечная чаща. Сирота с малых лет — отец помер, когда Гавриле едва минуло семь зим, мать сгинула через год от чахотки. Родичи не захотели кормить лишний рот, и мальчишка пошёл по миру христарадничать. Но милостыню подавали скупо, а есть хотелось каждый день. К четырнадцати годам Гаврила уже промышлял на большой дороге — сперва один, с дубиной да ножом, потом прибился к ватаге таких же отверженных.

Ватага та была пёстрая — беглые холопы, расстриги, дезертиры из стрелецких полков. Атаманом у них ходил Митька Кривой, старый разбойник с изуродованным в драке лицом. Грабили они проезжих купцов на тракте меж Вологдой и Устюгом, иногда нападали на крестьянские обозы, везущие хлеб на ярмарку. Гаврила не отличался умом — грамоте не знал, счёт вёл на пальцах, но силой природа его не обделила. Держал его при себе Митька как пса цепного — куда пошлют, туда и бежит, кого велят бить — бьёт не раздумывая.

Однажды на зимней дороге, когда метель крутила снег воронками, а сугробы доходили до пояса, их шайка наткнулась на странного путника. Шёл он один, без поклажи, только котомка за плечами да посох в руке. Худой, сгорбленный, в тёмном плаще, подбитом овчиной. Лицо бледное, глаза провалились, но взгляд острый, пронзительный. Разбойники окружили его, думали — лёгкая добыча. Но когда Митька Кривой замахнулся саблей, путник заговорил таким голосом, что все замерли.

— Не трогайте меня, братья во грехе, — сказал он тихо.

— Я не купец и не боярский слуга. Я — Евсей, бывший псаломщик. Иду я не от людей, а к людям. Ищу тех, кто готов услышать правду о мире сем.

Митька криво усмехнулся.

— Что за правда? Небось опять сказки поповские?

Евсей покачал головой.

— Нет. Я расскажу вам, почему вы, сильные мужи, прячетесь по лесам как звери. Почему богатые жиреют, а бедные гибнут с голоду. Почему молитвы не доходят до неба.

Слова произвели впечатление, поэтому его привели к костру, дали похлёбки. Евсей ел медленно, как больной, а потом начал говорить. Голос у него был тягучий, словно мёд с ложки стекал. Рассказывал он, что когда-то служил дьяком в приходской церкви под Костромой. Читал не только Священное Писание, но и другие книги — греческие, латинские, даже какие-то восточные свитки, что привозили купцы из Астрахани. И открылась ему страшная истина: церковь обманывает народ. Истинный властитель мира — не Христос, а князь тьмы.