Солнце уже клонилось к закату, окрашивая Иртыш в золотые и багряные тона. Я стоял на пристани, глядя, как казаки уносят последние тюки. На берегу горели костры, над которыми женщины готовили праздничный ужин. Из городских ворот доносился смех, обрывки песен.

Черкас подошёл ко мне, держа в руках глиняную кружку с квасом.

— Хороший день, — сказал он, присаживаясь на перевёрнутую бочку.

— Хороший, — согласился я. — Как там, на Руси?

— Всё по-старому. Царь воюет, Строгановы богатеют, народ бедствует. — Он отхлебнул квасу. — Здесь лучше. Здесь мы сами себе хозяева.

Я не стал спорить. В чём-то он был прав. Здесь, на краю света, среди диких степей и дремучих лесов, мы строили что-то новое. Что-то своё. И пусть каждый день приносил новые опасности — это была наша жизнь. Наша судьба.

Остяки тихо разошлись по своим юртам. Казаки один за другим уходили в город, унося полученные товары. На пристани никого не осталось.

Сольвычегодск встретил Ивана Кольцо деревянными стенами острога, вросшими в землю по самые бойницы, и запахом соли, который пропитал здесь, казалось, даже воздух. Городок раскинулся на правом берегу Вычегды — не великий, но крепкий, богатый солеварнями и строгановским серебром. Церкви белели среди почерневших от времени изб, а над всем этим возвышались хоромы Строгановых — каменные палаты, каких Иван не видывал и в больших городах.

Пятеро казаков, что приплыли с ним на стругах, озирались по сторонам с тем особым выражением, какое бывает у людей вольных, попавших в место слишком тихое и слишком спокойное для их нрава. Иван понимал их — сам чувствовал, как непривычно ступать по улицам, где никто не хмурится при виде чужака, где бабы спокойно несут воду от колодца, а мужики торгуются у лавок, не оглядываясь на каждый шорох.

Дом они сняли на окраине, у самой дороги, что вела к пристани. Хозяин, вдовый посадский человек по имени Прохор, уступил им половину своего жилья за малую плату — сам перебрался в клеть, радуясь неожиданному заработку. Изба была старая, но добротная, рубленная ещё дедом Прохора из толстых сосновых брёвен. Крыша, крытая тёсом, давно почернела и поросла мхом, однако держала дождь исправно. Внутри пахло дымом, кислой капустой и тем особым духом жилья, в котором много лет прожили люди. Печь занимала добрую четверть горницы, лавки тянулись вдоль стен, а в красном углу темнели старые образа в серебряных окладах.

Иван осмотрел дом с хозяйским прищуром, хотя хозяином себя здесь не чувствовал. Окна затянуты бычьим пузырём, света пропускают мало, но зато тепло держат. Сени просторные, есть где разместить людей, если придут многие. Во дворе — колодец с журавлём, поленница дров, банька у забора. Для их дела место годное: и на виду у всех, и в стороне от главных улиц.

Первые дни Иван присматривался к городу. Ходил по торгу, слушал разговоры, примечал лица. Сольвычегодск жил своей размеренной жизнью: солевары тянули рассол из глубоких скважин, купцы торговали мехами и рыбой, строгановские приказчики сновали по улицам с важным видом. Казаков здесь было немного — те, что охраняли строгановские караваны, да беглые, осевшие на посаде и давно забывшие вольную жизнь.

Иван не торопился. Он понимал, что дело его требует осторожности. Одно неверное слово — и пойдут слухи, что набирает людей для разбойного промысла или для еще чего-то нехорошего. Тогда жди гостей из острога, а то и из самой Москвы. Потому он не зазывал, не обещал золотых гор, а просто жил, как живут приезжие люди, и ждал, пока молва сама сделает своё дело. То, что он от Ермака, народ постепенно узнавал, и молва не заставила себя ждать. Уже через седмицу к дому Прохора потянулись первые гости.

Первым пришёл немолодой казак с сединой в бороде и шрамом на шее. Назвался Степаном Черным, хотя черного в его волосах давно не осталось — только серый пепел прожитых лет. Он сел во дворе на лавку и долго молчал, глядя в землю.

— Слышал я, — начал он наконец, — что люди нужны. В Сибирь.

Иван кивнул, не спеша с ответами.

— Нужны.

— Жалование какое?

— Жалования нет, — честно ответил Иван. — Кормить и одевать будем исправно. А так — доля от добычи. Как у всех казаков водится.

Степан хмыкнул, почесал шрам.

— Добыча-то есть?

— Есть. Татарское серебро, меха, прочее. Кто служит верно — без награды не останется.

— А опасно?

Иван посмотрел на него прямо, без увёрток:

— Опасно. Воюем с татарами, с бухарцами иногда. Татары хотят нас из Сибири выбросить. Набеги бывают, на стены нашего города лезут. Кто говорит, что тихо, — тот врёт. Я врать не буду.

Степан помолчал, переваривая услышанное.

— А жить-то там можно?

— Можно. В Кашлыке крепко стоим. Еда есть, одежда есть, всё необходимое. Ермак — атаман справедливый, людей бережёт, зря на смерть не посылает.

— Ермак, — протянул Степан с уважением в голосе. — Слыхивал о нём. На Волге ещё, давно…

Иван промолчал. На Волге многие слыхивали о Ермаке, и не всегда это была добрая слава. Но времена изменились.

Степан поднялся.

— Подумаю. Может, и пойду. Здесь скучно стало, а руки ещё крепкие.

Он ушёл, но Иван знал, что вернётся.

На следующий день пришли двое молодых, почти парнишек, возрастом меньше двадцати. Глаза горят, усы едва пробились, за поясами ножи. Иван таких повидал немало — они всегда приходили первыми, манимые славой и приключениями.

— Скажи, — начал один, посмелее, — а в Сибири-то что, одни снега да медведи?

Иван усмехнулся:

— Снега зимой, это верно. Медведи тоже есть. Но и реки рыбные, и леса зверовые. Охота там — не чета здешней.

— А бабы? — подал голос второй, сразу покраснев. — Есть там… ну… местные?

Иван не стал смеяться над его смущением.

— Есть. Татарки, остячки. Многие наши казаки на них женятся. Девки работящие, к здешней жизни привычные.

Парни переглянулись с загоревшимися глазами.

— А жалование какое?

Иван повторил то же, что говорил Степану. Доля от добычи, кормёжка и одёжа от атамана, опасность немалая. Парни слушали, кивали, и было видно, что опасность их не пугала, а только раззадоривала.

— Мы хотим к вам! — решительно сказал смелый. — Меня зовут Фёдор, а это — Гришка.

Иван достал лист бумаги, купленный у местного дьячка, обмакнул перо в чернильницу.

— Прозвания?

— Фёдор Кривоногий, — представился первый без тени смущения. — А он — Гришка Белый.

Иван записал имена ровным почерком, которому выучился ещё в юности у беглого монаха.

— Скоро струги придут. Тогда и отправитесь.

Парни ушли, оживлённо переговариваясь. Иван смотрел им вслед и думал, что таких зелёных придётся учить всему заново. Но молодость — не порок, а в бою храбрость молодых иногда стоит опыта старых.

Дни шли за днями. Люди приходили разные.

Приходила семья — казак лет тридцати с женой и двумя детьми, мальчиками. Жена молчала, прижимая к себе младшего, а муж говорил за двоих:

— Здесь житья нет. Строгановы жмут, свободы никакой. Слышал, у Ермака вольно.

— Вольно, — согласился Иван. — Но опасно. У тебя дети.

— Дети везде дети, — упрямо ответил казак. — А здесь скучно им будет. Вырастут — кем станут? Холопами строгановскими? Я хочу, чтоб сыновья мои вольными выросли. Можно с семьёй-то ехать?

— Можно. Семейных у нас уже немало. Бабы дело находят — хозяйство ведут, огороды, скотина. Дети растут.

Жена впервые подняла глаза, и Иван увидел в них не страх, а надежду. Видно, ей тоже не сладко жилось в Сольвычегодске.

— Запиши нас, — решил казак. — Я — Михайло Ворон, жена — Марья, дети — Ванька да Семен.

Иван записал и их.

Пришёл однажды человек особый — сразу видно, что из бывалых воинов. Лет под сорок, сухой, жилистый, движения скупые и точные. Сел, не спросясь, огляделся вокруг. Иван узнал эту манеру — сам так смотрел.

— Меня Савватей звать, — представился гость. — Служил у князя Мстиславского, потом… разное было. Сейчас не при деле.