Оставленное оружие он сверил с записью, не устраивая новой разборки. Три винтовки лежали на своих местах; сто пятьдесят восемь снарядов оставались упакованными, три гранаты — отдельно. К почти разряженным энергоклинкам Грым не подключал ничего. Подобрать питание на глаз после всего, что они уже видели, означало самому себе устроить ещё одну аварию.

Он проверил, сухо ли у ящиков, поправил покрытие и закрыл помещение. В журнале не понадобилось ни вычёркиваний, ни новых чисел.

Обход занял меньше времени, чем вчера. Грым уже знал, какой инструмент взять к направляющей, где повернуть лампу и куда поставить таз, чтобы не зацепить его коленом.

После еды осталось время для верстака.

Он разобрал разбросанные обрезки, вернул мелкие детали в подписанные ячейки и освободил место, где работал отец. Смахнув пыль, вдруг остановился: чистая поверхность показалась чужой. Кор-Дум всегда оставлял там что-нибудь незаконченное — не из небрежности, а потому, что завтра ему предстояло продолжить.

Грым положил на край верстака остаток старой прокладки. Хотел показать, почему заменил именно накладку, а не затянул крепёж сильнее. Потом достал из ящика край накладки, срезанный после первой примерки, и положил рядом. Отец всё равно спросит, с первого ли раза получилось.

Предстоящее ворчание уже вызывало улыбку.

Потом долго выметал пыль из-под верстака, хотя там было уже чисто.

* * *

На третий вечер Грым впервые закончил обход до того, как успел проголодаться.

Вода уходила по желобу; под нижней скобой оставалась сухая ветошь, которую он подложил для проверки. Дверь Убежища двигалась ровно. Светящийся знак у закрытой крышки не изменился, а переносная лампа, которую он принёс из мастерской, позволила рассмотреть стену рядом: свежих трещин не появилось.

Грым занёс лампу обратно и сел к столу. Он собирался сначала переписать вчерашние неразборчивые слова, но отложил лист. Еда была уже разогрета.

Город гудел вокруг, как гудел все эти дни. По одному этому звуку нельзя было понять, сколько помещений ещё оставалось без питания и где за стенами лежали обломки. Грым понемногу привыкал к тому, что отвечает лишь за то, до чего сумел дойти и что проверил. От этого работы не становилось меньше.

Он успел съесть половину, когда из служебного прохода донёсся удар.

Ложка замерла у Грыма на полпути ко рту.

Это не походило на ночную заслонку. Там сначала щёлкал привод, затем шёл воздух. Сейчас металл глухо стукнул о металл, помолчал и ударил снова. Будто какая-то деталь не дошла до упора, вернулась и попыталась ещё раз.

Грым поставил миску подальше от края. Первым движением потянулся к инструментальной сумке, но тут же остановился и выслушал ещё один промежуток.

Звук шёл со стороны водной ниши.

Ему захотелось сразу бежать туда: утром всё было исправно, он сам проверял, а значит, ещё мог успеть, пока что-нибудь не разбило трубу. От этой мысли в груди стало тесно.

Он снял со стены пластинку и провёл глазами по строкам. Затем записал, откуда слышен удар, и оставил лист на столе. Взял лампу, нужный ключ и деревянную подпорку. Клин, которым удерживали дверь, положил в наружный карман сумки, чтобы не искать в темноте.

За порогом он остановился и сверил путь: до ниши можно было дойти по проверенной галерее, не приближаясь к закрытому промышленному проходу. На полу не было воды. Знакомый шум в основной трубе пока не менялся.

Новый удар отдался под сводом. Грым сжал ручку лампы, но шаг не ускорил. Сначала следовало увидеть, что движется; если придётся останавливать подачу, делать это нужно с той стороны, где находился проверенный рычаг.

У поворота он опустил сумку на сухой камень и направил свет вдоль стены.

— Ну, показывай, где разболталось, — негромко сказал он.

И остался на повороте, пока не дождался следующего удара.

Глава 17. Деньги и влияние. Часть 1: Город возможностей

Месяц Халдир, 2000 год Эры Синода / 800 год Торговой Эры

Лекс проснулся не от света, а от удара молота внизу.

Механос не умел начинать день тихо. Ещё до рассвета в соседнем дворе проверяли паровой привод, через улицу кто-то ругался из-за цены на уголь, а под самым окном тележка дважды застряла колесом в выбоине. К этому примешивались шипение труб, лай, крики торговцев и тяжёлый металлический гул, который никогда не прекращался полностью.

Город носил работу на людях так же открыто, как копоть на стенах. У водяной колонки Лекс видел литейщика без двух пальцев на левой руке; возле пекарни спорил о цене угля мужчина со свежей повязкой на предплечье, под которой проступала жёлтая мазь; молодой грузчик кашлял чёрной мокротой и всё равно тянул тележку, потому что простой никто не оплачивал. Здесь людей не приковывали к кристаллам, но металл, пар и бедность тоже умели брать своё.

Разница всё же была, и Лекс не позволял себе её обесценивать. Литейщик без пальцев мог выругать хозяина и уйти; грузчик с чёрной мокротой мог отказаться от смены. Просто потом им всё равно приходилось искать, чем заплатить за комнату, хлеб и лекаря. На Кристаллических полях человека удерживал кнут. В Механосе выбор существовал — только голод умел делать один из вариантов заметно убедительнее остальных. Свобода здесь была настоящей, но мир от этого добрее не становился.

В Старом Городе машина шумела потому, что выполняла работу. Здесь шум сам был частью работы.

Лекс сел на лежанке и некоторое время слушал, пытаясь отделить привычное от нового. После недели в Механосе это начало получаться. Ритмичные три удара снизу — Кор-Дум правит чей-то топор. Короткий скрежет и ругань — во дворе передвигают телегу. Длинный свист дальше по улице — сброс пара. Никакой тревоги.

На столе уже лежал лист с расходами.

Айрин сидела рядом с маленькой жаровней и резала тёмно-синий корень, который Мавра называла скрипуном. Первый раз Айрин купила его слишком много и сварила похлёбку так, что Зураб спросил, не собирается ли она лечить ими врагов. Теперь корня было ровно два тонких ломтика.

— Доброе утро, — сказал Лекс.

— Оно будет добрым, если ты не полезешь в насос до еды.

— Даже не собирался.

Айрин посмотрела на него поверх ножа.

— Я с тобой живу.

— Сильный аргумент.

Она пододвинула миску.

Похлёбка была густой, с крупой, луком и редкими кусочками мяса. Мясо они купили вчера после торга, который Кор-Дум счёл оскорбительным, а продавец — удачным. На четверых вышло дороже двух дневных порций хлеба, зато Зураб после еды впервые за дорогу не посмотрел на пустую миску так, будто она лично его предала.

Лекс взял ложку.

— Сколько осталось?

Айрин повернула лист: в верхней строке стоял дорожный остаток, ниже — шесть серебряных Клыка, а затем шли вычеты.

В вычеты вошли входная пошлина, первое и второе жильё, новый замок, еда, уголь и ткань на перевязку Зурабу; ещё две медных ушли за пользование дворовой мойней и одна — за кипяток, потому что хозяйка двора уверяла, будто вода становится горячей не бесплатно.

— Три серебряные, семь медных, — сказала Айрин. — Если сегодня получим плату за насос.

— А если не получим?

— Тогда две серебряные и сдача, которой хватит примерно на восемь дней при нынешней еде. Меньше, если Зурабу понадобится лекарь или мы будем покупать металл.

— Лицензия тебе?

— Пока не покупаем.

Она произнесла это спокойно, но Лекс услышал досаду.

Айрин умела лечить — не всё и не всегда, но всё же больше многих местных травников. Однако в Механосе умение без бумаги стоило меньше бумаги без умения. За официальную лицензию требовалась сумма, которой у них сейчас не было.

— Когда пойдут деньги, первым делом лицензия, — сказал он.

— Первым делом еда и неделя жилья.

— Потом лицензия.

— Потом материалы для работы.