- Вот это, - майор постучал по листу. - Вы пишете тут: «привязка от места стоянки автомобиля». Я такого способа не встречал.

- Я тоже не встречал, - подтвердил Хальм. - Я его придумал в этой комнате.

Майор поглядел на него.

- Зачем?

- Затем, что иначе не вспомнить, - пояснил он.

Он показал на свои листы.

- Господин майор, у меня сто семнадцать объектов. Если я буду вспоминать по датам, я перепутаю. Если по областям - тоже. Я в этих областях бывал по два и по три раза.

- А по дорогам не перепутаете?

- Не перепутаю, - подтвердил Хальм. - Дорога одна. По ней я ехал один раз в одну сторону.

Майор дочитал последний лист и сложил стопку.

- Хальм, я должен вам сказать одну вещь.

- Слушаю, господин майор.

- Ваши сведения будут проверять, - предупредил он.

- Разумеется.

- И если хоть один объект не подтвердится...

Хальм не дал ему договорить - единственный раз за всё время.

- Господин майор, все объекты подтвердятся, - произнес он. - Кроме тех, которые уже вскрыты, и тех, которых я не помню.

Он поглядел на майора.

- Я не буду выдумывать. Мне это невыгодно.

Майор поднялся.

- Пишите дальше, - велел он.

Он дошёл до двери и обернулся.

- Хальм, а сколько всего вы помните?

Хальм подумал.

- Точно - около шестидесяти. Приблизительно - ещё сорок.

- А остальные?

И вот тут, прежде чем ответить, он задумался.

- А остальные семнадцать я не помню, - честно ответил Хальм. - И это, господин майор, единственное, что меня в моём положении беспокоит.

Третья книга будет заключительной. Если вам нравится, то еще разок попрошу и больше не буду. Подпишитесь, если не трудно. Это пара секунд. Еще пара, отписаться, если мои книги перестанут вам нравится.

Вызов пришёл девятнадцатого января сорок седьмого года.

Не письмом и не по телефону - телефона в районном совете Осоавиахима не было вовсе, а бумагой через областной совет, с курьером.

Я её прочитал стоя.

«Тов. Ковалёву П. Н., инструктору Орловского районного совета.

Предлагается прибыть к 1 февраля с. г. в распоряжение инженерного управления для участия в работе группы по сбору сведений от военнопленных инженерных специальностей.

Срок командировки - до особого распоряжения.

Основание: запрос инженерного управления от 14.11.46 г.»

«До особого распоряжения» - эти три слова означали, что я не вернусь.

Я это понял сразу, потому что за три года выучил язык казённых бумаг лучше, чем хотел бы.

Ткаченко прочитал через моё плечо.

- Товарищ младший лейтенант, а как же группа?

- Примешь ты, больше некому.

- Это я-то приму? - он даже отступил.

- Ты и примешь, - подтвердил я. - Шестьдесят четыре человека, три поля и журнал. Ты это уже год ведёшь, только под моей фамилией.

Он молчал.

- Ткаченко, я тебе честно скажу, - произнес я. - Тебя не утвердят инструктором. Ты не офицер и без образования.

- Знаю я это.

- Значит, будешь работать без должности, покамест я не выбью.

Он подумал.

- А выбьете, товарищ младший лейтенант?

- Не знаю, - не стал я обманывать. - Постараюсь.

Он поглядел на мою бумагу.

- Товарищ младший лейтенант, а вы куда едете-то?

Вот на этот вопрос я не мог ответить.

Не потому, что не знал - я как раз знал, а потому, что сказать это вслух означало объяснить всё остальное: про хутор, про надпись углём, про три с половиной года и про две тетради, из которых одна была озаглавлена его именем.

- Работать с пленными, - отозвался я. - Собирать, где они чего поставили.

- Это надолго вас?

- До особого распоряжения.

Ткаченко кивнул.

- Ага, - подытожил он. - Значит, насовсем.

***

Собирался я два дня.

Вещей за год в Орле у меня набралось немного: смена белья, бритва, три тетради, книжечка Верещака в клеёнке, журнал Ткаченко с тысячей восемьюстами сорока семью, справочник для поступающих, который дал мне Гольцман, и латунный напёрсток Гладышева.

И сто восемь листов моего дела, которые я так и не сжёг.

Вот с ними я провозился дольше всего.

Я их перечитал - весь вечер, лист за листом, - и прочитал про себя вещи, которых не знал.

Донесение сержанта Гурьева от двадцатого июля сорок третьего года: «...по существу заданных вопросов сообщаю, что кр-ц Ковалёв в работе аккуратен, спешки не допускает, чем вызывает недовольство отдельных бойцов...»

Объяснительная старшины Панкратова от девятого августа: «...откуда он это знает, мне неизвестно и я не спрашивал. Считаю, что человек, который умеет работать, имеет право не объяснять...»

Рапорт лейтенанта Бабичева от пятнадцатого июля: «...прошу представить к правительственной награде...»

И справка из елецкого горвоенкомата с приложенной характеристикой из школы.

«Мальчик тихий, старательный, но к учению малоспособен. Особенно слаб по арифметике».

Я сидел над этой строчкой дольше, чем над всеми остальными.

Потому что мальчик, которому она была написана, погиб четырнадцатого июня сорок третьего года под Понырями, во время получасового обстрела, и никто в мире, кроме меня, про это не знал.

А я три с половиной года жил его жизнью, писал письма его матери и сестре, получил за него медаль и звание, и на всех бумагах стояла его фамилия.

И вот теперь я держал в руках всё, что от него осталось: восемь строчек из школы и справку военкомата.

Я не сжёг их и в этот раз.

Я сложил эти сто восемь листов в клеёнку, перевязал шпагатом и убрал на самое дно вещмешка, под всё остальное.

***

Двадцать шестого я поехал прощаться с группой.

Не со всеми - шестьдесят четыре человека собрать было невозможно, - а с теми, кто работал постоянно: с Поляковой, Ерёменко, Никитой Фомичом и двумя подростками.

Собрались в том же холодном бараке, где я в январе сорок шестого провёл первое занятие и где через сорок минут спали трое.

Я объяснил, куда еду и почему.

Не всё - про Хальма я не сказал ни слова, но про то, что буду работать с пленными и собирать сведения об объектах.

Полякова выслушала и подняла руку, как на уроке.

- Пётр Никифорович, а можно вопрос неудобный?

- Спрашивайте, чего уж.

- Вы с ними разговаривать будете?

- Буду разговаривать.

- С теми самыми, кто это ставил?

Я поглядел на неё.

- С теми самыми.

В бараке стало тихо.

- И как же вы будете? - не выдержал Ерёменко.

- Не знаю, - ответил я честно. - Я про это третий день думаю и ответа не нашёл.

Никита Фомич завозился и застучал палками.

- А чего тут думать-то, - произнес он.

Все обернулись.

- Никита Фомич, а вы бы смогли? - не выдержала Полякова.

Он поглядел на меня.

- Я, сынок, шестьдесят второй год живу, - ответил он. - У меня в деревне Митрохина без ноги и мальчонка Пелагеин в земле.

Он помолчал.

- А ты меня спрашиваешь, смог бы я с ним разговаривать.

- Спрашиваю, Никита Фомич.

- Смог бы, - он тяжело вздохнул. - Ежели он мне скажет, где остальное лежит.

Он постучал палкой в пол.

- Я, сынок, с ним про мальчонку разговаривать не стал бы. Мне мальчонку не вернуть. А вот про то, где у него ещё чего припрятано, я с ним хоть год просижу.

Он поглядел на меня.

- И ты так делай. Не про то говори, чего было. А про то, чего лежит.

Я потом эту его фразу вспоминал каждый раз перед тем, как войти в ту комнату.

Все два года.

***

Выехал я двадцать восьмого января.

В Минск прибыл первого февраля, к вечеру, и в управлении меня принял человек, которого я не ждал совершенно.

Астахов.

Он к тому времени был уже полковником и год как служил тут, чего мне не писал ни разу.

- Ковалёв, садитесь.

- Здравия желаю, товарищ полковник.

- Тетради при вас?