- А Витю он?

Я поглядел на неё.

И понял, что врать я сейчас не буду, и что я за этим, собственно, и приехал.

- Он, Клавдия Петровна, он самый.

Она села.

И сидела очень долго, минуты четыре, и я сидел напротив и ждал, потому что торопить в такие минуты - последнее дело.

- Он у меня в избе сидел, - выговорила она наконец. - Я ему чай наливала.

- Я это знаю, Клавдия Петровна.

- Он про Витю спрашивал. Я ему всё рассказала, как было.

Она подняла голову.

- Он зачем спрашивал-то?

Вот на этот вопрос я имел один ответ, и он был правдивый, и сказать его было нельзя.

И я его не сказал.

- Клавдия Петровна, он спрашивал, потому что такие люди спрашивают, - выговорил я. - Больше я вам объяснить не могу.

Она покивала.

- Ну и ладно, и на том спасибо.

И встала, и пошла к печке, и оттуда, не оборачиваясь, сказала то, из-за чего я потом сидел на станции в Змиёвке четыре часа и не мог заставить себя сесть в поезд.

- А я ему рубаху зашила, - выговорила она. - У него на локте порвано было.

***

Дело Тишина закончилось быстро.

Военный трибунал Белорусского военного округа рассмотрел его в закрытом заседании в феврале сорок девятого года, за один день.

Приговор был такой, какой и должен был быть.

Я на процессе не присутствовал: меня вызвали один раз, на предварительное следствие, в качестве специалиста, и я дал заключение по конструкции устройств на одиннадцати листах.

Заключение это, кстати, было построено по схеме таблицы гауптмана Хальма, и я в нём на него не сослался, потому что ссылаться было не на кого: человек, составивший таблицу, в делах управления больше не значился.

А на вопрос «зачем» он так и не ответил.

Ни на следствии, которое шло четыре месяца, ни на суде.

В деле осталась формулировка, которую вписали следователи: «по мотивам вражды к советскому строю, сложившейся в период пребывания на оккупированной территории».

Крутов, показывая мне эту строку, поглядел на меня и пожал плечами.

- Пётр Андреевич, надо же было что-то написать.

- Надо было, товарищ подполковник.

- Вы считаете, что это неверно?

Я поглядел на строку.

И вспомнил Хальма, двадцать пятого августа, за пустым столом: «он вам ответит, и ответ будет простой, и вы ему поверите, а он будет неверный».

- Я считаю, что это не ответ, - отозвался я. - Это то, что осталось, когда ответа нет.

А один раз я его всё-таки спросил сам.

Это было в ноябре сорок восьмого, в Минске, во внутренней тюрьме, и Крутов дал мне на это восемь минут и присутствовал сам, стоя у двери.

Тишина ввели.

Он сел на табурет, положил руки на колени и поглядел на меня без всякого выражения.

За полтора месяца он изменился мало: похудел, побледнел, оброс щетиной.

Руки были те же.

- Тишин Семён Игнатьевич, - начал я. - Меня зовут Ковалёв Пётр Андреевич, инженерное управление округа.

Он поднял глаза.

И я увидел, что он это понял сразу и что он это ждал полтора месяца.

- Который циркуляр писал.

- Который циркуляр писал, он самый.

Он покивал.

- Шов у вас густой, - выговорил он. - Я вам тогда написал.

- Я прочёл. Мне передали поправку.

Он поглядел на меня.

- Кто передал?

Я выдержал паузу ровно настолько, насколько нужно.

- Гауптман Хальм.

И вот тут в первый и единственный раз за всё, что я про этого человека знаю, у него дрогнуло лицо.

Не сильно. На секунду.

- Он живой?

- Он живой, - подтвердил я. - Он полтора года сидел в двадцати километрах от вас и отдавал нам ваши с ним объекты.

Тишин молчал.

- Сто семнадцать, - договорил я. - И восемнадцать пунктов, по которым мы нашли ваши закладки.

Он глядел в пол.

И просидел так секунд двадцать.

- Он всегда хорошо считал, - выговорил он наконец.

Больше он в тот день не сказал ничего.

Восемь минут кончились, Крутов постучал костяшкой по косяку, и конвой его увёл, и я его больше никогда в жизни не видел.

А единственное, что я из этих восьми минут вынес, было вот что.

Он не спросил, зачем я пришёл.

Он не спросил, что ему будет.

Он не спросил ни про следствие, ни про суд, ни про то, что нашли у него в избе.

Он спросил только одно: живой ли Хальм.

И услышав, что живой, сказал то, что сказал, - и это была единственная фраза за всё дело, в которой он выразился о ком-то, кроме себя.

Восемь лет спустя, разбирая старые свои записи, я нашёл в книжке пометку об этом разговоре и перечитал её.

И только тогда понял, чего он на самом деле не спросил.

Он ведь не спросил, где теперь Хальм.

Человек, просидевший под чужой фамилией три года и умевший считать не хуже нас, услышал, что его учитель полтора года сидел в двадцати километрах, - и не поинтересовался, где он теперь.

Потому что это было бы уже не про работу, а он про другое не умел и, кажется не хотел.

Хальма я искал два года.

Искал не по-настоящему - по-настоящему мне искать было нечем, - а как ищет человек, у которого нет ни прав, ни оснований, а есть только должность и упрямство.

Первый запрос ушёл в ноябре сорок восьмого, по линии инженерного управления: «прошу сообщить местонахождение военнопленного Хальма Э. И. в связи с необходимостью уточнения технических сведений по объектам».

Ответ пришёл в январе: «сведениями не располагаем».

Второй запрос я подал в марте сорок девятого, уже после ордена, и подписал его Астахов, и формулировка была другая: «в связи с подготовкой учебного пособия по разминированию».

Ответ пришёл в мае и был на одну строку длиннее: «сведениями не располагаем, рекомендуем обращаться в управление по делам военнопленных».

Туда я обращаться не мог.

Крутов сказал мне это прямо, ещё в декабре сорок восьмого.

- Пётр Андреевич, не пишите туда.

- Почему туда не писать? - не понял я.

- Потому что ваш интерес к конкретному военнопленному, выраженный в трёх бумагах, - это ваше личное дело, - отрезал он. - И оно ляжет не в ту папку, в какую вы думаете.

Он поглядел на меня.

- Вы двадцать один месяц были под проверкой. Не создавайте повод для четвёртого.

***

Узнал я в марте пятидесятого, и узнал случайно.

В Минск приехал подполковник инженерной службы из Москвы, по фамилии Ситников, с комиссией по разминированию, и мы с ним четыре дня работали вместе, и на четвёртый вечер, за ужином, он мне рассказал про свою прошлогоднюю поездку в Караганду.

Там строили комбинат.

Строили, среди прочего, заключённые и военнопленные, и в одном из строительных управлений Ситников видел бюро, где сидели немецкие инженеры.

- Понимаете, Пётр Андреевич, - говорил он, накалывая на вилку картошку. - Там такие головы, что нам бы их сюда. Мостовики, дорожники, бетонщики. У них там расчётное бюро на двенадцать человек.

Я поставил стакан.

- Товарищ подполковник, а фамилий вы не помните? - уточнил я.

- Господь с вами, каких фамилий, - он махнул рукой. - Я и в лицо-то никого не запомнил. Там при бюро был старший, он мне чертежи показывал.

Он подумал.

- Вот его помню. Худой такой, длинный, в очках. Очки железные, дужка ниткой примотана.

Я сидел за столом в минской столовой, в марте тысяча девятьсот пятидесятого года, и держал стакан двумя руками, потому что одной бы не удержал.

- Товарищ подполковник, а что он говорил? - не отпустил я.

Ситников поглядел на меня с любопытством.

- Да ничего особенного, - отозвался он. - Говорил, что у них перерасход арматуры на двенадцать процентов и что это от плохих чертежей.

Он усмехнулся.

- Я ему говорю: а вы почему не докладываете? А он отвечает - по-русски, и хорошо отвечает: «Я докладывал четыре раза письменно».

Я поглядел в стакан.

И засмеялся.

Засмеялся так, что Ситников на меня уставился, и мне пришлось соврать, что вспомнил похожий случай в своём управлении.