- Вы пишите.

- Буду писать, обещаю.

Сазонов подошёл последним, уже когда объявили посадку.

- Товарищ старший лейтенант, я вам одну вещь хотел сказать и три года не говорил.

- Говорите, чего уж теперь.

Он поглядел в сторону.

- Я тогда, в сорок седьмом, сказал, что пойду в сапёры на всю жизнь, - начал он. - И вы мне ничего не ответили.

- Я это помню.

- А вы тогда подумали: не надо?

Я поглядел на него.

Двадцать пять лет. Три года в отряде. Восемьдесят с лишним снятых объектов, из них четырнадцать с подпором.

- Подумал тогда, - признал я.

- А сейчас?

Поезд дал первый гудок.

- А сейчас я думаю, что это ваше дело, а не моё, - отозвался я. - И что я рад, что вы пошли.

Он кивнул.

И вот тут выговорил то, из-за чего я потом в вагоне полночи глядел в темноту.

- Товарищ старший лейтенант, а я всё думаю про того, кто их ставил, - начал он. - Не про немца. Про нашего.

- И что же вы думаете? - уточнил я.

Сазонов поглядел на меня.

- Я думаю: а сколько их было таких?

Я стоял на перроне минского вокзала двадцатого августа тысяча девятьсот пятидесятого года и не знал, что ему ответить.

Потому что в нагрудном кармане у меня лежали две фотокопии, на которых буква «л» была написана с острым низом.

И я знал одно: тот, кто их написал, не был Тишиным.

А значит, он мог быть жив.

- Не знаю, Сазонов, - признал я. - Пока не знаю.

***

Поезд тронулся.

Я стоял в тамбуре и глядел, как уходит перрон, и как остаются на нём трое: капитан Дорохов в новой фуражке, капитан Жук с чемоданчиком и старший лейтенант Сазонов, который в феврале сорок седьмого года сделал два шага назад и которого я взял за ремень портупеи.

А за ними уходил Минск - весь в лесах, в кранах, в новых стенах, положенных быстро и без перевязки, - и я подумал, что гауптман Хальм был прав и что эти стены дадут трещину по третьему этажу.

И подумал, что его это, наверное, утешило бы.

До Москвы шли четырнадцать часов.

Я взял нижнюю полку, разложил на столике то, что вёз с собой, и просидел над этим до Орши.

Везти было немного.

Две фотокопии из тетради Тишина. Мой собственный список семи названий, переписанный в сорок восьмом. Выписка из акта о гибели от четырнадцатого августа сорок пятого года. И справка из артели «Восход», где было сказано, что заготовитель Тищенко С. И. уволен по собственному желанию двенадцатого сентября сорок седьмого года.

Всё.

Четыре бумажки за три года работы.

Я разложил их на столике вагона и стал думать так, как думал бы над объектом.

Потому что за эти три года я привык: если работа не идёт, значит, ты задаёшь неправильный вопрос.

Какой вопрос я задавал?

Я задавал один и тот же вопрос с июня пятидесятого года: кто написал эти семь названий.

И три месяца упирался в то, что ответа нет. Почерк - не улика. Печатные буквы пишут все, кто учился до революции в церковноприходской или после революции на ликбезе. Острая «л» - примета, а не фамилия.

И вот тут, где-то за Борисовом, у меня наконец сошлось.

Потому что я вспомнил Астахова.

«Вы глядите на предмет и восстанавливаете человека, который его сделал: чему учился, как думает, где торопился и чего боится».

Я три месяца искал человека по буквам.

А человека находят не по буквам. Человека находят по работе.

Я взял чистый лист и написал сверху не тот вопрос, который задавал раньше.

Я написал: «Что общего у этих семи деревень?»

И стал считать.

Красный Берег - Могилёвская. Заполье - Могилёвская. Хотимля - Смоленская. Крутой Лог, Ольховатка, Батогово - Брянская. Гнилицы - Орловская.

Четыре области. Четыреста километров между крайними.

Что у них общего?

Не мельницы: мельница была в трёх из семи. Не колодцы: колодцы везде. Не школы. Не размер - от четырёх дворов до сорока двух. Не то, что их жгли: Хотимлю сожгли дотла, Красный Берег не тронули вовсе, потому что в нём стоял немецкий штаб.

Я просидел над этим листом до Смоленска и ничего не нашёл.

А в Смоленске, пока состав стоял двадцать минут, вышел на перрон - тот самый, где в апреле сорок седьмого я ждал поезда шесть часов и читал надписи мелом на стенах, - и вот там меня и ударило.

Я поглядел на карту в голове.

Могилёвская. Могилёвская. Смоленская. Брянская. Брянская. Брянская. Орловская.

С запада на восток.

Семь точек лежали не кучей и не разбросом. Они лежали в строку, с запада на восток, с небольшим южным загибом.

И расстояния между соседними были странно ровные: от пятидесяти до восьмидесяти километров.

Пятьдесят - восемьдесят километров.

Три-четыре дня пешего хода для человека, который идёт не по дороге, а сторонясь дорог.

Я стоял на смоленском перроне, двадцать первого августа тысяча девятьсот пятидесятого года, и у меня очень медленно, как оседает бетонная пыль, складывалось то, чего я не видел три года.

Это не список деревень.

Это маршрут.

И шли по нему с запада на восток, то есть от немцев к нам, то есть осенью сорок первого года, когда в ту сторону шли все.

Я три года искал, кто написал эти семь названий.

А надо было спрашивать, почему именно эти семь.

В Москву я приехал двадцать второго августа в шесть утра.

Академия начиналась первого сентября, комнату в общежитии обещали с двадцать пятого, и десять дней у меня было пустых.

Я потратил их все.

Первым делом я купил в магазине на Кузнецком мосту карту европейской части, самую подробную, какую нашёл, и большой лист миллиметровки.

Вторым - пошёл в Ленинскую библиотеку и взял подшивку топографических указателей за тридцать девятый год, чтобы выписать точные координаты всех семи.

А третьим - сел в читальном зале, разложил миллиметровку и нанёс точки.

И когда соединил их линией, у меня на листе получилась дуга.

Она начиналась западнее Могилёва и кончалась в Орловской области, в двадцати двух километрах от того места, где в октябре сорок первого года проходила линия фронта.

Триста восемьдесят километров.

Семь ночёвок.

И если считать по три-четыре дня между точками, выходило, что человек, шедший по этому маршруту, потратил на него примерно двадцать пять суток.

Я сидел в читальном зале Ленинской библиотеки, над миллиметровкой, и понимал, что впервые за три года держу в руках не примету, а факт.

Люди не ходят по дуге через четыре области просто так.

По ней ходят только те, кто откуда-то выходит.

Академия началась первого сентября, и первые три месяца я не спал.

Не фигурально - буквально. Я спал по четыре с половиной часа, с половины второго до шести, и держался на этом до декабря, пока не начал засыпать на лекциях по сопротивлению материалов.

Расписание было такое.

С девяти до пятнадцати - занятия. С шестнадцати до девятнадцати - самоподготовка, которая мне была нужна больше всех прочих, потому что я семь лет не решал ни одного уравнения и первые месяцы полз, как курсант-первогодок.

А с девятнадцати тридцать я шёл в Центральный архив.

Он работал до двадцати одного, то есть у меня было полтора часа в день и полный день по воскресеньям.

Про академию надо сказать отдельно, потому что она меня чуть не сломала.

Мне было двадцать шесть по бумаге и сорок три по прожитому. В группе со мной учились люди от двадцати двух до тридцати, и половина из них шла с гражданки или из училища, а другая половина - с фронта, как я.

И вот с фронтовиками было легко, а с остальными нет.

Меня прозвали дедом.

Не в глаза - за глаза, и я узнал об этом случайно, в коридоре, месяца через полтора.

- Товарищ старший лейтенант, вы не обижайтесь, - выговорил мне потом Кулиш, мой сосед по комнате, двадцати четырёх лет, из Житомира. - Это ж не потому, что старый.

- А почему тогда? - не понял я.