- А если не спросят?

- Значит, и рассказывать не о чем, - заключил он и передал верёвку соседу.

Я потом много раз вспоминал этот разговор.

Потому что за первые три недели в бригаде меня не спросил никто.

***

Полоса была на восьмистах метрах.

Я потом узнал, что её строил сам Гурьянов и что она копировала не полосу вообще, а конкретный немецкий опорный пункт, взятый бригадой в июле под Спас-Деменском. С теми же размерами, с той же высотой стенки, с той же шириной рва.

Ров. Проволока в три кола. Стенка два двадцать. Окно в кирпичной кладке на высоте плеча. Труба. Насыпь. Траншея. И в конце - дзот с амбразурой.

Шли по четверо, с интервалом.

Мою четвёрку вёл сержант Луконин.

Тот самый, с турника.

Ему было года двадцать три, и он был на голову выше меня, широкий в плечах и очень красивый - из тех, кого на фотографиях ставят в центр. Из разведки. Два ордена.

Он оглядел меня перед стартом сверху вниз, не торопясь, как оглядывают лошадь.

- Ковалёв, что ли? - оглядел он меня. - Ты, говорят, минёр.

- Сапёр, а не минёр.

- Один хрен, - он поправил нагрудник и подёргал за нижний край. - Слушай сюда, - предупредил он. - Чтоб потом обид не было. Идёшь последним. За мной не гонись, я тебя ждать не стану. Упал - вставай сам, руки не подам.

- А если не встану?

Луконин посмотрел на меня и, кажется, слегка удивился.

- Тогда тебя подберут, - уронил он. - После нас всегда кто-нибудь идёт и подбирает.

Он натянул на голову каску, постучал по ней костяшкой и подёргал ремешок под подбородком - коротко, двумя пальцами, как проверяют подпругу.

- Слышь, минёр. Ты, главное, на рву не гордись.

- Это как?

- А так. Все новые на рву гордятся, - Луконин поглядел вперёд, туда, где под низким утренним небом чернела полоса. - Он три с половиной метра. Ты его с первого раза не возьмёшь, никто не берёт. И вот тут человек начинает разбегаться в третий раз, в четвёртый, в пятый, покамест не сдохнет.

- А надо как?

- А надо спуститься и вылезти, - произнес он. - Это двадцать секунд потери. А пятая попытка - это три минуты и отбитые рёбра.

Он повернулся к остальным.

- По местам. Ждём свисток.

Свисток.

Первые сто восемьдесят метров я шёл наравне со всеми.

Не потому, что был силён, - потому что на первых ста восьмидесяти метрах полосы нет ничего, кроме утоптанной земли и трёх воронок, которые обегаются справа. Тут решает не сила, а дыхание, а дыхание за лето я себе поставил: два месяца по ночам на четвереньках учат дышать лучше всякого спорта.

Луконин ушёл вперёд метров на пятнадцать и больше не оглядывался.

Второй, здоровенный парень с обгорелой шеей, держался за ним. Третий шёл в трёх шагах передо мной и на бегу поправлял нагрудник, который у него съезжал.

А вот за всем этим был ров.

Он открылся сразу, из-за бугра, - три с половиной метра поверху, полтора глубиной, с водой на дне и с отвесной глиняной стенкой на той стороне.

Луконин перелетел его так, будто рва не было.

Он не прыгал - он его перешагнул, вытянувшись в воздухе всем корпусом, и на той стороне сразу пошёл дальше, не потеряв ни шага.

Второй перелетел тоже, с запасом.

Третий зацепился грудью за край, повис на локтях, дёрнулся раз, дёрнулся два и вылез, обдирая нагрудником глину.

Я разбежался.

И не долетел метра.

Ударился нагрудником о край, отбил всё, что можно отбить, и съехал вниз по глине, в воду.

Вода была по колено, глинистая и холодная. Я встал, попробовал вылезти по стенке - стенка была отвесная, глина мокрая, а на мне висело тридцать килограммов.

Я лез четыре минуты.

Сверху на меня смотрели.

Не смеялись - вот что. Ни один человек не засмеялся. Стояли десятка полтора из следующих четвёрок и глядели молча, и это было хуже любого хохота.

Вылез я сам, с третьей попытки, вбив в глину нож и подтянувшись на нём.

И вот тут я вспомнил Луконина.

«Все новые на рву гордятся. Ты не гордись, ты спустись и вылези».

Он мне это сказал за минуту до старта, и я его не послушал. Я разбежался и прыгнул, потому что прыгнуть - это восемь секунд, а спуститься и вылезти - двадцать.

Я потратил четыре минуты.

Дальше пошло веселее.

Проволоку в три кола я прошёл первым из всей четвёрки, потому что там надо было работать ножницами, а ножницами я работал лучше их всех вместе взятых. Пока Луконин где-то впереди возился с трубой, я успел сократить разрыв метров на двадцать.

А стенку два двадцать не взял.

Совсем. Ни с разбегу, ни с подсадкой - потому что подсаживать было некому, четвёрка ушла.

Я стоял под этой стенкой, мокрый, в глине, с разбитым носом, и понимал, что мне на неё не залезть ни сегодня, ни завтра, ни через неделю.

Стенка была сложена из брёвен, ошкуренных и притёртых, и наверху её обили доской, чтоб не цеплялась.

Обили нарочно.

Я это понял, когда пощупал: доска была гладкая, свежеструганая, без единого сучка. Гурьянов не хотел, чтоб люди цеплялись за неровности. Он хотел, чтоб брали в паре, потому что в паре берут и настоящую.

Внизу, у самого основания, глина была выбита до твёрдого - сотнями подошв, которые тут отталкивались.

А на высоте моего плеча в бревне торчал обломок ножа.

Кто-то до меня втыкал его в дерево, чтоб подтянуться, и лезвие сломалось у самой рукояти, и обломок так и остался в бревне - тёмный, обточенный дождями.

Обошёл по краю, как разрешалось новым, и потерял ещё полторы минуты.

Финиш я пересёк на двадцать первой минуте.

Норматив был восемь.

Гурьянов стоял у финиша с секундомером. Он ничего не сказал - записал что-то в блокнот и повернулся к следующей четвёрке.

После полосы я минут двадцать не мог отдышаться.

Сидел на земле у финиша, привалившись к столбу, и глядел, как проходят следующие четвёрки.

Проходили они красиво.

Я в первой жизни насмотрелся на всякую подготовку, в том числе на очень хорошую, и скажу так: этих людей учили с умом и учили недавно. У них не было ни одного лишнего движения там, где движение отработано.

Ров они брали тремя разными способами - во всяком случае я так насчитал и каким пользоваться выбирали по тому, как шёл разбег.

Стенку брали в паре, и пара работала как одно тело.

В трубу - она была метров восьми, из бетонных колец, и в неё надо было лезть с автоматом - первый входил головой, второй ногами вперёд, и я минут пять соображал зачем, покамест не понял: второй так может стрелять назад, если что.

Такому не научишь за месяц. Это делали люди, которые уже воевали.

И вот тут я в первый раз всерьёз задумался о том, что Луконин, пожалуй, прав.

Не в том, что мне тут не место. А в том, что я тут пока никто.

В двести тридцать пятом я был человеком, который знает то, чего не знает никто. Тут я был человеком, который не может залезть на стенку.

Вечером я сидел на бревне за палаткой и разматывал портянки.

Ноги были стёрты. Рёбра справа отзывались на каждый вдох. Нос я умыл, но кровь всё равно шла тонкой струйкой, и я закладывал ноздрю бумагой.

Подошёл Луконин.

Сел рядом, достал кисет, свернул самокрутку и протянул мне. Я мотнул головой.

- Не куришь?

- Не приучился, - отказался я.

- Правильно. Дыхалку садит, - он прикурил и с полминуты молчал. - Двадцать одна минута.

- Двадцать было, я слышал.

- Двадцать одна, - поправил он. - Я по часам смотрел. Ты, когда финиш проходил, я стоял с хронометристом.

Он затянулся и стряхнул пепел себе под ноги.

- Слышь, Ковалёв. Я тебе скажу как есть, а ты не обижайся.

- Говори, чего уж.

- Тебе тут не место.

Я домотал портянку и стал натягивать сапог.

- Я не в обиду, - продолжал Луконин. - Я по делу. Ты, я слышал, орденоносец и в сводках был. Значит, не трус и не дурак. Значит, поймёшь.