Родион смотрел, как люди смеялись и плакали. Как Лекс вышел из командного центра — уставший, с красными глазами. Как они обнялись, не стесняясь никого. Как он целовал её — так, будто от этого поцелуя зависела его жизнь.

В его голове звучали слова. Те самые, которые Лада сказала ему тогда, в коридоре: «Дядя Лекс говорит, что даже из самого чёрного камня можно высечь искру». Айрин улыбалась. Свет, которого он не видел ни у кого. Свет, который заставил его опустить кинжал в тот день, когда он мог её убить. Свет, который спас его — не от смерти, от тьмы. «Свет, который ты зажгла… он был сильнее».

Родион медленно вытащил из кармана деревянную ложку — ту самую, что Лада принесла ему в каземат, когда он сидел в темноте. Он сжал её так, что пальцы побелели, а суставы хрустнули. Потом, не глядя, сунул обратно. Отвернулся. Шагнул в темноту коридора.

Он не знал, сможет ли когда-нибудь искупить свою вину. Не знал, примут ли его когда-нибудь так, как принимают её. Но он знал, что останется. Будет драться. Будет защищать. Потому что искра, которую она зажгла в нём, ещё не погасла. И он не даст ей погаснуть, ни за что на свете.

Уже затемно, когда база успокоилась после встречи Айрин, в командный центр зашёл Кор-Дум. Его борода поседела ещё сильнее, под глазами залегли тени, но держался он прямо, а в руке сжимал потрёпанный кожаный свёрток.

— Живой, железом клянусь, — сказал Лекс, жестом приглашая садиться. — Как съездил?

— Хуже, чем могло быть, лучше, чем я опасался, — ответил Кор-Дум и тяжело опустился на табурет. Айрин молча подвинула ему кружку с водой. Он отпил, вытер губы.

— Сначала плохое: открытого союза нет и пока не будет. Клан Красного Камня остаётся с эльфами. Боргун рвал и метал, требовал выдать тебя и меня ушастым. — Кор-Дум усмехнулся. — До меня дошли слухи, что после моего ухода до драки дошло. Один из наших, Торгрим, вырвал у Боргуна клок бороды. Чтоб тому пусто было, еле разняли. Внизу, в городе, тоже кипело — кузнецы чуть сами не передрались.

Айрин подняла бровь.

— Дворфы — народ горячий, — пояснил Кор-Дум. — Но это хорошо. Значит, не всё ещё потеряно.

— А хорошее? — спросил Лекс.

— Клан Глубинных Странников, Хельга, — нейтралитет и тайная торговля. Информация, ресурсы, инструменты — в обмен на твои технологии и образцы звёздного железа. И клан Стального Молота — Брунхильд — поддержит нас открыто. До конца.

— Почему Брунхильд согласился?

Кор-Дум посмотрел на Лекса долгим взглядом.

— Потому что он помнит старую Ингрию. И потому что он сказал: «Клан Стального Молота не забывает своих». Я ушёл к людям, но не предал кровь. Этого оказалось достаточно.

Он отхлебнул ещё воды, достал из-за пазухи свёрток и положил на стол.

— Карты забытых шахт под Серыми землями. Хельга передала лично, когда я уходил. Говорит, там могут быть ещё артефакты. — Он помолчал, потом добавил тише: — Её муж погиб в этих шахтах сорок лет назад. Обвал. Тело не нашли. Кователем клянусь, она просила, если будете там… просто сказать «спасибо» камню, что хранит его покой.

Лекс взял карты, бережно развернул, пробежался глазами по пометкам.

— Дворфы — народ слова, — сказал он наконец. — Я не забуду. И ты, Кор-Дум, не забудь передать Хельге: её мужа помянем, когда придёт время.

Кор-Дум кивнул и откинулся на спинку стула.

Слухи летели быстрее гонцов. О взрыве храма Нергал не знал разве что самый ленивый. Знали все — от Стальгорна до Пылающих степей. Эльфы из Шпиля кипели от ярости и одновременно опасались лишний раз показываться на глаза от пережитого позора, люди надеялись, дворфы считали барыши, дракониды ждали. А в это время в горах, на базе, Айрин стояла, обнявшись с Лексом, и никто из них ещё не знал, что это только начало чего-то неизмеримо большего. Что самый страшный удар ещё впереди.

Месяц Лаэриэль, 2002 г. Э.С.

Время: Глубокая ночь

Место: Тайный кабинет леди Мираэль Тенеплеты в Стальном Шпиле

Ночь опустилась на Стальной Шпиль, как чёрный саван. В коридорах Магистериума стихли шаги стражников, лишь редкие патрули обходили этажи, освещая путь тусклыми кристаллами — экономили энергию, война требовала ресурсов, эльфы начинали считать каждую искру после того, как Лекс отбил несколько полей, а после массового побега рабов на оставшихся полях стало почти некому работать. Выращивание истинных кристаллов — труд многих сотен рабов, удобрений из их сил и душ. Истинных кристаллов хватало далеко не на всё. Ветер завывал в бойницах, бросая в стены горсти ледяного песка, принесённого из пустошей, и этот вой чем-то напоминал голоса тех, кто умирал на Кристаллических полях.

Но в этом крыле башни, куда никто не смел ходить без особого приказа, в комнате, скрытой тремя слоями иллюзий, горел ровный багровый свет.

Тайный кабинет леди Мираэль Тенеплеты находился в самом сердце Шпиля; никто из посторонних не мог бы найти его даже если бы от этого зависела его жизнь — ну или по крайней мере она так считала. Стены в этой комнате были выложены как будто не из камня, а из спрессованной тьмы, которая дышала в такт её мыслям. Иллюзии, вплетённые в саму структуру комнаты, заставляли глаз спотыкаться, терять фокус, видеть пустоту там, где были двери, и стены там, где были проходы. Только тот, кто знал секрет — особый ритм шагов, особое слово, особую последовательность мыслей, — мог войти и выйти живым.

Мираэль сидела за столом из чёрного дерева, инкрустированного серебряными нитями. Тонкая, почти невидимая вязь металла подавляла эфирные колебания, не давая даже самым сильным магам подслушать или просканировать помещение. Она заказала этот стол у отлучённого дворфа-изгнанника десять лет назад и не пожалела ни разу. Дворф, правда, после выполнения заказа был устранён — слишком много узнал.

Перед ней лежали донесения. Три десятка листов пергамента, исписанных аккуратным, почти каллиграфическим почерком от её шпионов и доносчиков. Имена, даты, маршруты, сплетни, подсчёты — всё, что могло пригодиться. Мираэль перебирала их один за другим, иногда делала пометки на полях, иногда просто откладывала в сторону — прочесть ещё раз, подумать, перепроверить из другого источника.

На вид ей нельзя было дать больше тридцати — эльфийская кровь делала своё дело, растягивая молодость на столетия. Но глаза выдавали её: они были блеклыми, не живыми, как у молодых людей. Глаза человека, который слишком много видел, слишком многих убивал и слишком хорошо знал цену лжи и крови. Под глазами залегли глубокие тени, лицо было бледнее обычного, даже губы потеряли свою безупречную линию — их припухлость, которая так нравилась эльфийским лордам в приёмных, сегодня была едва заметна. Третьи сутки без сна. Слишком многое происходило, слишком быстро разворачивались события, слишком непредсказуемо. Что вносило немалую сумятицу в привычную размеренную жизнь жителей Шпиля.

Она отложила очередное донесение — отчёт о передвижениях отряда Лекса после взрыва храма — и потёрла переносицу. Впервые за многие годы она чувствовала не просто усталость. Она чувствовала страх. Холодный, трезвый страх профессионала, который понимает: противник силён и не уступает ей почти ни в чём. Он осмелился на то, что никогда в истории никто не предпринимал, что бы ни случилось. Он посмел и преуспел. И это страшило.

— Войдите, — сказала она, не поднимая головы.

Дверь в стене, которую никто не мог бы заметить, бесшумно открылась. Вошёл Человек в Сером — её лучший агент, тот, кто не знал поражений, кто выполнял самые грязные поручения и всегда возвращался. Он склонился в низком поклоне, не поднимая глаз — знал, она не терпит лишних взглядов на своё лицо, когда оно не скрыто иллюзией.

— Госпожа.

— Докладывай.

— Все наши планы, которые мы строили до этого, по сути, провалились. Пленник не смог выдать ничего лишнего. Он не знает, кто его нанимал. Имя госпожи не называл — он его просто-напросто не знал. Но описал человека в сером плаще, указал на Северные предгорья. Реакция на взрыв храма везде неоднозначная. Кто-то критикует, кто-то поддерживает, а кто-то просто боится последствий.