Жук присел рядом.

- Когда он тут был? - уточнил он.

- Между двадцать четвёртым января и сегодняшним числом.

Мы сидели на снегу и глядели на опору.

- Товарищ младший лейтенант, а как он влез? - выговорил Жук. - Мы тут с третьего февраля каждую ночь.

Я считал это уже.

- Значит, между двадцать четвёртым января и вторым февраля, - отозвался я. - Девять ночей, когда тут не было никого.

Жук поглядел на меня.

- И кирпич он положил обратно так, что мы третьего февраля ничего не заметили.

- Так же, как кладём это мы. Он это делает четыре года.

***

Доложил я утром, с бобруйского телеграфа.

Крутов приехал двадцать девятого вечером и привёз с собой человека, которого мне не представил, и этот человек весь разговор просидел у окна и не сказал ни слова.

- Пётр Андреевич, теперь по порядку, - начал Крутов. - Вы уверены, что кольца лежали иначе?

- Уверен совершенно.

- Это может быть ваша память? Вы там были двадцать четвёртого сорок минут, ночью, при фонаре, на морозе.

Я поглядел на него.

- Товарищ подполковник, это может быть моя память, - признал я. - Но я вам напомню, что по такой памяти я нашёл эту нишу и по такой же памяти восстановил шесть строк расчёта, которые сошлись с листом Хальма.

Крутов кивнул.

- Принято. Дальше: детонаторы.

- Гнёзда были пустые вчера ночью. Я проверил все семь.

Человек у окна впервые пошевелился.

- Значит, он приходил не ставить, - выговорил Крутов. - Он приходил проверять линию.

- Или проверять, цел ли заряд.

- Или и то и другое.

Крутов прошёлся по комнате.

- Пётр Андреевич, а он мог заметить, что ящики лёгкие?

- Нет, товарищ подполковник. Двадцать восьмого января мы ещё не начинали, там всё было настоящее.

Крутов остановился.

И я увидел, как он считает то же, что и я.

- То есть он проверил заряд до замены.

- До замены. И, судя по всему, остался доволен.

Человек у окна встал, кивнул Крутову и вышел, не прощаясь.

Крутов проводил его взглядом и сел напротив меня.

- Пётр Андреевич, вы понимаете, что нам сейчас повезло?

Я поглядел на него.

- Понимаю, товарищ подполковник. Если бы он пришёл в марте, он бы взял в руки ящик с мелом.

- И не только, - не согласился Крутов. - Он бы пришёл в марте, потрогал, ушёл - и мы бы об этом не узнали никогда. А узнали бы в августе, когда он не сработал бы и он стал бы разбираться.

Он положил ладонь на стол.

- А теперь мы знаем, что он ходит зимой.

Он поглядел на меня.

- И что он ходит сюда не один раз.

***

Восьмого марта сорок восьмого года, в двадцать две минуты четвёртого утра, я вылез из ниши в двадцать второй раз.

В штабеле лежало двести килограммов мела, парафина и древесной муки, уложенных в восемь немецких ящиков сорок третьего года, на газете от шестнадцатого июня сорок шестого, под тем же листом толя, сложенным теми же складками.

Гнёзда под детонаторы были на месте.

Провод лежал у левой стены четырьмя кольцами, и верхнее лежало ровно - так, как положил его он.

Тротил - двести килограммов, сто шестьдесят четыре шашки - увезли в ту же ночь двумя ходками и сдали на склад Бобруйского отряда с актом, в котором было написано, что взрывчатое вещество обнаружено при разборе руин водонапорной станции.

Астахов этот акт подписал.

И, подписывая, поглядел на меня поверх очков.

- Ковалёв, вы соображаете, что я сейчас делаю?

- Соображаю, товарищ полковник, отлично.

- Ни черта вы не соображаете, - он поставил подпись. - Я вношу заведомо ложные сведения в документ учёта взрывчатых веществ. За это в лучшем случае снимают.

Он отложил перо.

- Идите. И вот что, Ковалёв.

- Слушаю, товарищ полковник.

Астахов снял очки.

- Двадцать две ночи, - выговорил он. - Я про это потом никому не расскажу, потому что не имею права. И вы не расскажете.

Он поглядел в окно.

- И выйдет, что этого просто не было.

Он надел очки обратно.

- Так вот, я вам сейчас говорю, пока мы вдвоём: это было. И это лучшая работа, которую я видел за двадцать лет службы.

Он придвинул к себе следующую бумагу.

- А теперь ступайте и сделайте так, чтобы мы его взяли.

***

Провод мы искали ещё три недели.

От опоры он уходил вниз, по пробитому шлямбуром каналу, и на уровне льда терялся: дальше он шёл по дну, и достать его зимой было нельзя, не разворачивая водолазных работ, а разворачивать их было нельзя, потому что это заметно.

Поэтому искали с другого конца.

Левый берег Березины у моста - это низина, заросшая ивняком и камышом, с двумя старицами и с остатками земляных укреплений сорок четвёртого года: окопы, ровики, обвалившийся блиндаж.

Мы прошли эту низину впятером, по квадратам, с миноискателями, под видом обследования берега после паводка.

Шли одиннадцать дней.

И нашли на девятый.

Провод выходил из-под воды в тридцати двух метрах ниже моста, в камышах, и дальше шёл по грунту, прикопанный на штык, к старому немецкому ровику.

Ровик был обыкновенный: полтора метра глубины, с обвалившимися стенками, заросший по краям ивняком.

Из моста его не видно.

С моста - тоже: он лежит ниже по течению и закрыт кустами.

А вот с бруствера ровика мост виден весь, с первой опоры по пятую, и видно, как состав входит на первый пролёт.

Концы провода лежали в ровике, под доской, придавленной кирпичом.

Зачищенные.

Скрученные колечками, чтобы не окислялись.

Я стоял в этом ровике, восемнадцатого марта сорок восьмого года, держал в руках два конца немецкого сапёрного провода и глядел на мост через Березину, по которому в эту самую минуту шёл пассажирский из Гомеля.

Всё было готово.

Всё было готово уже год или полтора, и не хватало только двух вещей: детонаторов и человека, который придёт и сядет вот сюда, на эту доску, лицом к мосту.

Крутов приехал двадцатого.

Мы с ним просидели в этом ровике часа полтора, на корточках, и он, в своём городском пальто, ни разу не поморщился, хотя на дне стояла талая вода.

- Пётр Андреевич, отсюда до моста сколько?

- Двести десять метров по прямой.

- А до дороги?

Я показал через плечо.

- Триста сорок, через ивняк. Тропы нет.

Крутов поглядел на мост.

- Значит, он придёт пешком и уйдёт пешком.

- Придёт пешком, - согласился я. - А вот уйдёт он на машинке.

Крутов повернулся ко мне.

- Поясните.

- Товарищ подполковник, подрывная машинка - это ящик килограммов на шесть, - начал я. - Её не спрячешь под пиджак. Значит, он её либо принесёт в тот же день, либо держит где-то рядом.

Я поглядел на ивняк.

- И если она рядом - то мы её найдём.

***

Машинку нашли двадцать третьего марта.

Она лежала в четырёхстах метрах выше по берегу, в обвалившемся блиндаже сорок четвёртого года, под накатом, завёрнутая в два слоя брезента и обвязанная проволокой.

Немецкая, конденсаторная, в деревянном ящике с ремнём.

Рядом лежал моток провода - сорок метров, новый, наш, послевоенного производства - и жестяная коробка из-под леденцов.

В коробке было восемь электродетонаторов.

Крутов, когда я ему это доложил, минуты две молчал в трубку.

А потом сказал одну фразу, которую я запомнил дословно.

- Пётр Андреевич, всё на месте, кроме него самого.

Детонаторы мы заменили в ту же ночь - на наши, учебные, с высверленным составом, - и положили коробку обратно так, как она лежала: в блиндаж, под накат, в два слоя брезента, проволокой в три оборота.

С этого дня мост через Березину стоял в полной безопасности.

И об этом в целом свете знали шесть человек.

Весной сорок восьмого года объекты стали кончаться.

В марте мы закрыли четыре, в апреле - пять, в мае - три.