- А чего он не проверит? - не понял Крутов.

Я поглядел на него.

- Он не проверит содержимое ящиков, - выговорил я. - Он их вскрывал последний раз в июне сорок шестого года. Он их проверял тогда - он для этого газету и подстилал. И он будет считать их проверенными.

Крутов очень медленно поставил локти на стол.

- Пётр Андреевич, вы предлагаете...

- Я предлагаю вынуть двести килограммов тротила и заменить их двумястами килограммами того, что на него похоже.

В комнате стало тихо.

- В тех же ящиках, - договорил я. - С теми же шурупами. С той же газетой под штабелем и с тем же толем сверху. И с гнёздами под детонаторы, чтобы всё встало.

Крутов долго молчал.

- И чем вы будете заменять? - уточнил он.

- Смесью из мела, парафина и древесной муки, - отозвался я. - По плотности и на вид - та же шашка. В парафинированной бумаге. Он их в руках держал два года назад, вес почувствует, если бы вес не сошёлся. Значит, вес должен сойтись.

Я поглядел на него.

- На это есть люди в Москве. Это делают для учебных пособий.

Крутов встал и прошёлся по комнате.

- Пётр Андреевич, сколько это по времени?

- Вы про саму замену? - уточнил я.

- Всё целиком. От сегодня до момента, когда там будет мел.

Я считал это трижды и знал ответ.

- Двадцать две ночи, - отозвался я. - По одному ящику за ночь, в перерыв между составами, с полной обратной закладкой кирпича каждый раз.

Крутов остановился.

- Двадцать две ночи по морозу, на высоте семь метров, в норе метр на полтора.

- Так точно, двадцать две ночи.

- И всё это при условии, что он не придёт раньше.

Я поглядел на него.

- Он не придёт раньше, - выговорил я. - Земля мёрзлая до апреля. Он всю зиму сидит там, где живёт, и ждёт тепла, как мы.

Крутов вернулся к столу.

И сел.

И сказал то, чего я от него за два года не слышал и после не слышал тоже.

- Пётр Андреевич, я вам сейчас не приказываю, - выговорил он. - Я вас прошу.

***

К Хальму я поехал двадцать восьмого января.

Формально - за объектом сто девять, который мы не могли закрыть с ноября.

Фактически - потому что мне надо было показать ему шесть строк.

Я положил перед ним лист.

Он поглядел.

И взял его в руки, и держал долго, и я видел, как у него ходят желваки.

- Где вы это взяли? - не понял он.

- В нише. Углём, на своде, над самым штабелем.

Хальм положил лист.

- Это мой расчёт, - признал он.

- Я знаю, что ваш, - подтвердил я. - Я его сличил с тем, что вы мне подали двадцать девятого декабря.

Он снял очки.

И стал протирать их рукавом, и делал это так долго, что я успел выложить на стол книжку, перо и чернильницу.

- Товарищ младший лейтенант, я вам должен объяснить одну вещь, - начал он наконец. - Я в мае сорок четвёртого года отдал расчёт в двух экземплярах. Первый - тому человеку в форме. Второй - черновик, я его порвал при них.

Он надел очки.

- Значит, он списал с первого.

- Или с черновика, - не согласился я. - Хальм, а он при вас был, когда вы считали? - уточнил я.

- Двое суток.

- И всё время был при вас? - не отпустил я.

Хальм подумал.

- Всё время, - подтвердил он. - Он мне носил чертежи и воду. Он сидел в углу и ждал.

Он поглядел на меня.

- Я про него забыл. Я считал и про него забыл совершенно.

Я записал.

- Хальм, а считали вы вслух? - спросил я.

И вот тут он замер.

Замер по-настоящему - так, как замирает человек, до которого дошло.

- Да, - выговорил он. - Я всегда считаю вслух. Это привычка с института.

Он положил ладони на стол.

- Я двое суток считал вслух при человеке, который сидел в углу и слушал.

Мы помолчали.

- Хальм, я вам скажу профессиональную вещь, и вы не обижайтесь, - начал я. - Он не понял ни одной вашей формулы. Он списал.

- Я знаю, - не принял он возражения. - Я потому и говорю, что это моя работа, а не его. Он переписал цифры, но нишу выбрал по этим цифрам правильно. Значит, кто-то ему объяснил, что они означают.

Он поглядел на меня.

- И это был не я.

***

Работу начали третьего февраля сорок восьмого года.

Смесь привезли из Москвы двумя партиями, в ящиках с маркировкой «пособия учебные наглядные», и приняли мы её на станции ночью, и об этом знали четыре человека.

Шашки были сделаны хорошо.

Настолько хорошо, что Жук, увидев их первый раз, взял одну в руки и стал искать, куда её ставить.

Вес сошёлся до двадцати граммов на шашку.

Работали мы ввосьмером, но в нишу лазил я один, потому что человек, который лезет в проём сорок на шестьдесят на высоте семи метров, должен знать, что там внутри, наизусть.

Двадцать две ночи.

С третьего февраля по восьмое марта, с перерывами на метели, когда график ломался и составы шли как попало.

Каждую ночь - одно и то же.

Подъём по лестнице в час сорок. Снять семь кирпичей. Влезть. Вынуть один ящик, вытолкнуть его наружу через проём на верёвке. Принять встречный. Уложить. Проверить, что штабель стоит как стоял, что газета на месте, что толь лёг теми же складками.

Вылезти. Заложить семь кирпичей. Затереть. Присыпать сажей.

Спуститься к трём двадцати.

На четвёртую ночь сорвался Кухарчук.

Не сорвался в смысле падения - сорвался человеком. Он принимал ящики внизу, на настиле, и на четвёртую ночь, приняв ящик с двадцатью пятью килограммами тротила сорок третьего года, сел на шпалы и сказал, что больше не может.

Жук хотел его отстранить.

Я не дал.

- Кухарчук, вы чего это? - окликнул я.

- Товарищ младший лейтенант, я не могу. У меня дочь в Бобруйске.

Он держал ящик на коленях и не ставил.

- И жена в Бобруйске, и мать. И я четвёртую ночь таскаю вот это по мосту, по которому они через месяц поедут.

Я сел рядом на шпалы.

Было без четверти три, мороз, ветер с реки, и до состава оставалось тридцать пять минут.

- Кухарчук, сколько вашей дочери? - уточнил я.

- Четыре года.

- Тогда слушайте меня внимательно, - начал я. - Через месяц она поедет по этому мосту. И проедет.

Я поглядел на ящик у него на коленях.

- А вот если бы мы сюда не залезли, она бы поехала по мосту с двумястами килограммами в третьей опоре. И тоже проехала бы. И в августе тоже. А в сентябре - как повезёт.

Он молчал.

- Вы сейчас держите на коленях то, чего в мосту больше нет, - договорил я. - Вы его не на мост несёте. Вы его с моста снимаете.

Кухарчук посидел ещё с полминуты.

Потом встал и понёс ящик к машине.

И отработал все оставшиеся восемнадцать ночей, и ни разу больше ничего не сказал.

***

К десятой ночи я перестал чувствовать пальцы левой руки, и это прошло только к маю.

К пятнадцатой я мог пролезть в проём с закрытыми глазами и лечь в нише так, чтобы попасть локтем в одну и ту же выбоину.

А на девятнадцатой ночи, двадцать восьмого февраля, я нашёл в нише то, чего в ней не было двадцать четвёртого января.

Я это заметил не сразу.

Я вообще заметил это только потому, что за девятнадцать ночей выучил эту нору наизусть, как выучиваешь собственную комнату.

У левой стены, там, где лежал моток провода, кольца лежали иначе.

Двадцать четвёртого января их было четыре, и верхнее кольцо лежало поверх остальных, чуть съехав к стене.

Теперь колец было четыре, и верхнее лежало ровно.

Кто-то брал провод в руки.

И положил обратно, аккуратно, но не так, как лежало.

Я лежал в нише и глядел на эти четыре кольца, наверное, минуту.

Потом заставил себя работать дальше.

Вынул девятнадцатый ящик, принял встречный, уложил, проверил штабель, газету и толь, вылез, заложил кирпич.

И только на льду, отойдя к береговой опоре, позволил себе сесть.

Жук подошёл через минуту.

- Товарищ младший лейтенант, вы чего сели? - окликнул он.

- Товарищ капитан, он здесь был.