— Я не обещаю тебе свободы, — сказал Лекс. — И не обещаю прощения. Ты пытался меня убить и чуть не оставил этих людей без одного из руководителей перед войной.

— Я знаю.

— Но пытать тебя никто не будет.

Родион посмотрел прямо на него.

— Почему?

— Потому что тогда мы построим то же самое, от чего сюда бегут.

— Красивые слова.

— Посиди здесь подольше. Проверишь.

Клык кашлянул.

— Время.

Лекс поднялся. Плечо тут же напомнило о себе.

У двери Родион сказал:

— Драконов действительно командует сбором. Валтар хочет, чтобы маги и тяжёлые части подошли после пехоты. Не знаю, изменилось ли после ваших ударов. И ещё… они боятся не только тебя.

Лекс обернулся.

— Кого?

— Того, что люди перестали возвращаться на поля добровольно после угроз семьям. У вас теперь место, куда можно бежать. Пока оно есть, наказание работает хуже.

Это значило больше, чем число воинов.

Лекс кивнул.

— Клык запишет.

Они вышли.

* * *

К вечеру плечо распухло сильнее, чем Айрин ожидала.

Яд модуль вывел, но ранение никуда не исчезло. Она сменила повязку, проверила чувствительность пальцев и заставила Лекса поднять руку ровно до того места, где начиналась боль.

— Хватит.

— Могу выше.

— Поэтому и хватит.

Лекс опустил руку.

На столе лежала новая схема допуска — три вида деревянных жетонов, которые Кор-Дум успел вырезать из обрезков разных пород. К утру Брун собирался сделать пробойники, чтобы форму нельзя было легко переделать ножом.

— Быстро, — сказал Лекс.

— Кор-Дум злится, — ответила Айрин. — Когда он злится на вещь, вещь обычно быстро улучшается.

Она завязала повязку.

— Ты понимаешь, что завтра никуда не идёшь?

— На Совет?

— На Совет можешь. В горы — нет.

— Клык хотел проверить дорогу к восточному перевалу.

— Клык проверит без тебя.

Лекс не спорил.

Это удивило Айрин настолько, что она на секунду остановилась.

— Что?

— Ничего. Запомню день.

Он посмотрел на неё.

— Сегодня один человек прошёл через наши правила, украл наш нож и дошёл до моей комнаты. Если после этого я ещё и полезу раненым в разведку, Кор-Дум имеет право ударить меня молотом.

— Я ему передам.

— Не надо.

За дверью кто-то прошёл, показал караульному жетон, и только после проверки дверь дальше по коридору открылась. Новый порядок уже начал работать — неловко, медленно, раздражая тех, кто привык ходить где хочет.

Так и должно было быть.

Крепость не стала безопасной за один день.

Она просто перестала считать безопасность чьим-то предчувствием.

Поздно вечером Клык вернулся с первым подтверждением слов Родиона: дальний дозор видел новые костры у восточного перевала и движение обозов по обходной дороге. Сколько людей там было, никто не знал. Это предстояло выяснить.

Лекс стоял у карты, держа левую руку в перевязи. Рядом Айрин отмечала маршруты эвакуации для лазарета, Зураб проверял возможные подходы к ущельям, Кор-Дум считал оставшиеся заряды и исправное оружие. Тимон показывал на карте дорогу, которой пользовались валтарские курьеры, и каждый раз отдельно говорил, где знает точно, а где только слышал.

Никто не произнёс, что им повезло.

Повезло — это когда ошибка не повторяется.

У них пока была только возможность сделать так, чтобы не повторилась.

Лекс посмотрел на восточный перевал.

Враг собирался там.

А внутри крепости один его человек уже дошёл до самого сердца базы.

Следующую войну им предстояло вести не только на дорогах и в ущельях.

Сначала нужно было научиться не оставлять открытыми собственные двери.

Месяц Нарвион, 2001 год Эры Синода / 801 год Торговой Эры — несколькими неделями ранее

Лаэрон увидел первые деревья дома Силь’Верен тогда, когда уже перестал рассчитывать добраться до них засветло. Лес начинался не стеной. Сначала среди серых камней появились редкие сосны, ниже — полосы мха в трещинах, затем земля стала мягче, и под копытами усталого скакуна вместо щебня зашуршала прошлогодняя листва. Ещё через поллиги воздух изменился: в нём стало меньше пыли и холодного камня, зато появились влажная кора, хвоя, грибная горечь и тот едва различимый запах живой воды, который он помнил с детства. Дом. Слово пришло само, без торжественности, и от него стало только тяжелее.

Лошадь под ним шла неровно. Правую заднюю ногу животное берегло ещё со второго перевала, поэтому последние две лиги Лаэрон почти не пользовался поводом и позволял ей выбирать шаг. Скакуна ему дали люди — не боевого, не породистого, а крепкую бурую кобылу из тех, что таскали телеги между дальними постами. Вместе с ней Клык выдал дорожный плащ, мешок сухарей, кусок солёного мяса, две фляги и коротко предупредил, какие тропы сейчас лучше не трогать: после диверсий баронов патрули стали нервнее и стреляли прежде, чем спрашивали имя. Лаэрон тогда не удержался и спросил, почему сталкер помогает пленнику уйти.

Клык посмотрел на него так, будто вопрос был не глупым, а просто запоздалым.

— Потому что Лекс сказал отпустить. А если отпустили — значит, должен дойти. Иначе это не свобода, а другой способ убить.

После этого он поправил подпругу, проверил ремень с флягой и ушёл, не дожидаясь благодарности. С тех пор прошло девять дней. Девять дней было ничтожно мало рядом с месяцами, которые Лаэрон провёл в человеческой крепости, и всё же именно дорога впервые дала ему возможность остаться наедине со всем, что там произошло.

После боя в овраге он действительно ушёл. Пока Силь’Ваэрон умирал у каменной стены, пока люди вытаскивали своих раненых, Лаэрон воспользовался боковой тропой и спустился в осыпь. В тот момент он считал это единственно правильным решением: донести Вэл’Шану сведения, назвать число противника, описать оружие, сообщить о человеке с браслетом. До магистра он не добрался.

Разрез на бедре, который в бою казался пустяком, разошёлся уже к ночи. На второй день поднялась лихорадка. На третий его нашёл человеческий дозор — Савва и двое молодых разведчиков. Он успел выхватить нож, но рука не удержала рукоять. Савва не добил его и даже не стал задавать вопросы на месте. Сначала перетянул рану, потом заставил пить маленькими глотками, а уже после связал руки. Этого Лаэрон долго не мог понять.

Ещё труднее оказалось понять Айрин, которая лечила его так же тщательно, как своих. Она не спрашивала, сколько людей он убил, пока промывала воспалённую рану; не читала нотаций и не пыталась заставить благодарить. Только объяснила, что если он сорвёт повязку ради побега, то умрёт раньше, чем дойдёт до первой тропы, а ей придётся потратить ещё одну чистую простыню.

Эрвин разговаривал иначе. Старик задавал вопросы — о доме, о границах, о том, почему лесные эльфы отправляют молодых воинов в карательные отряды Вэл’Шана, хотя сами презирают равнинных магистров. Лаэрон сначала отвечал привычными формулами: долг перед народом, договоры домов, порядок, необходимость сдерживать человеческие мятежи. Эрвин слушал и иногда просил уточнить одно слово. Порядок для кого? Долг перед кем? Если Силь’Верен так независим, почему его сын идёт туда, куда приказал Вэл’Шан? Лаэрон несколько раз прекращал разговор и требовал вернуть его в камеру. Эрвин никогда не удерживал. Потом пришла привычка наблюдать.

Пленнику оставляли дверь незапертой днём, но у прохода сидел караульный. Ему разрешали ходить в лазарет, в общий зал и во внутренний двор под сопровождением. Он видел бывших рабов, которые ругались из-за распределения досок; дворфа Кор-Дума, оравшего на человеческих учеников одинаково громко и одинаково несправедливо; Марфу, отбиравшую у двух взрослых мужчин мешок муки потому, что те перепутали очередь; детей, таскавших щепки к кухне. Видел, как Лекс спорил с Советом и проигрывал спор. Видел, как Айрин выгоняла его из лазарета. Видел людей, отказавшихся от Знака, и людей со Знаком, стоявших с ними в одной очереди за похлёбкой.