- По этому делу?

- По этому, - подтвердил он. - И я вам перескажу то, что мне там сказали, слово в слово, потому что вам это надо знать точно.

Он поглядел в окно, на перрон.

- Мне сказали: если вы уверены, действуйте. Если не уверены - закрывайте мост.

Он повернулся ко мне.

- И добавили: под вашу личную ответственность.

Я молчал.

- Пётр Андреевич, я не буду делать вид, что мне это легко, - продолжил он. - Я двенадцать лет в органах, и я привык отвечать за людей. А тут я отвечаю за мост, по которому в сутки ходит двадцать составов.

Он отпил из стакана.

- И отвечаю я, а решать будете вы, потому что кладку буду вскрывать не я.

Он поставил стакан.

- Поэтому я вам сейчас задам один вопрос и попрошу ответить как есть, без бодрости. Вы это сделаете?

Я поглядел на него.

За окном, на первом пути, стоял состав, и в вагонах ехали люди, и сколько их было в двадцати восьми вагонах, я считать не стал.

- Товарищ подполковник, я вам отвечу так, - начал я. - Вскрыть кладку и посмотреть, что внутри, я сделаю. Это работа, и я её знаю.

Я поглядел на стакан.

- А вот оставить заряд в опоре и уехать - этого я вам сейчас не обещаю.

Крутов кивнул.

- Вот за этот ответ спасибо, - подытожил он. - Если бы вы сказали «сделаю», я бы вас снял.

Он достал папиросы и не закурил - в буфете было нельзя, - а просто покрутил коробку в руках.

- Пётр Андреевич, а теперь я вам объясню, почему я так уперся насчёт «оставить и ждать», - начал он. - И вы поймёте, что я не из азарта.

Он положил коробку на стол.

- Мы его не найдём.

Я поднял голову.

- Как это не найдём?

- А так, - отрезал Крутов. - Считайте со мной. У нас есть фамилия, которая ему больше не нужна. Есть приметы: средний рост, лет сорок, лицо обыкновенное. Есть мозоль и шрамы на ладонях.

Он загибал пальцы.

- У нас нет фотографии. У нас нет отпечатков. У нас нет ни одного человека, который опознал бы его в лицо, кроме двух старух и вашего немца.

Он остановился.

- И у нас нет района. Он может быть в четырёх областях.

- Есть его тетрадь.

- Тетрадь трёхлетней давности, - не принял он возражения. - Пётр Андреевич, я по такому набору искал людей. Находят их через год, через два и, как правило, случайно.

Он поглядел на меня.

- А теперь другое. У нас есть точка на карте, про которую он не знает, что мы её знаем. И он к ней придёт, потому что он на неё три года работал.

Он подвинулся ближе.

- Это единственное место, где мы знаем не где он есть, а куда он придёт. И если мы сейчас вскроем нишу и заберём заряд, у нас не останется ничего.

Я сидел и глядел в стол.

Потому что он был прав, и я это понимал с двадцать первого декабря, и именно поэтому мне было так погано.

- Товарищ подполковник, а когда он придёт?

Крутов убрал папиросы.

- Вот это вы мне и скажете, - отозвался он. - Вы сапёр, вы считаете нагрузки. Когда мост под самой большой нагрузкой?

Я подумал.

И ответил сразу, потому что это знает всякий, кто хоть раз считал перевозки.

- Осенью, - выговорил я. - С августа по октябрь, когда идёт хлеб.

Крутов поглядел на меня.

- Значит, у нас с вами семь месяцев.

***

Кладку мы вскрыли двадцать четвёртого января.

Работали ночью, в перерыв между без четверти два и половиной четвёртого, при двух аккумуляторных фонарях, укрытых с трёх сторон брезентом, чтобы свет не было видно с берега.

Со мной были Гриневич и капитан Жук.

Жука пришлось посвятить - не во всё, а в то, что в опоре может быть заряд и что работа секретная. Он выслушал, ничего не спросил и всю ночь работал так, как работают люди, которые не спрашивают.

Снимали мы кирпич по одному, с левого нижнего угла, где раствор был свежий.

И вот тут выяснилось то, чего я не ждал.

Кирпичей было всего семь.

Семь штук, в два ряда, аккуратно вставленных в проём размером сорок на шестьдесят сантиметров, и за ними шла пустота.

То есть это была не закладка ниши.

Это был лаз.

Кто-то разобрал часть кладки тридцать восьмого года, сделал себе проход внутрь ниши, а потом заложил его обратно семью кирпичами - так, чтобы можно было снова разобрать за четверть часа.

Я лежал на подферменной площадке, светил фонарём в чёрный проём сорок на шестьдесят и понимал, что смотрю на дверь.

- Товарищ младший лейтенант, - окликнул Жук из-за плеча. - Лезть будете?

Я поглядел на часы.

Двадцать минут третьего. До состава час десять.

- Буду, - отозвался я. - Гриневич, держите ноги. Товарищ капитан, фонарь в проём и не шевелите.

Лез я головой вперёд.

Проём сорок на шестьдесят - это ровно столько, чтобы прошли плечи человека среднего сложения, и ни сантиметром больше, и когда я вошёл в него по пояс, у меня в первый раз за четыре года случилось то, чего я за собой не знал.

Мне стало страшно не за работу.

Мне стало страшно от тесноты.

Семь метров подо мной был лёд, за спиной держал за валенки пятидесятичетырёхлетний водолаз, а впереди была каменная нора тринадцатого года постройки, в которую до меня, за четыре года, влезал ровно один человек, и этот человек до сих пор ходил где-то по четырём областям и обещал старухам вернуться по осени.

Я подтянулся на локтях и вошёл целиком.

Ниша оказалась больше, чем проём.

Полтора метра в глубину, метр в ширину, высота - сантиметров семьдесят. Пол ровный, бетонный, сухой. Наверху - плита подферменной площадки, и по ней шли трещины, тонкие, волосяные, от нагрузки.

Было тихо.

Совершенно тихо: ветер сюда не доставал, и слышно было только, как на мосту потрескивает железо от мороза.

Я развернул фонарь вправо.

И увидел то, из-за чего потом семь месяцев не мог спать спокойно ни одной ночи.

Но прежде чем рассказывать, что лежало в этой нише, я должен объяснить одну вещь про заряды, заложенные в тело моста, - иначе вы не поймёте, почему я в ту ночь просидел там сорок минут и вылез седой на левом виске.

Про заряды в мостах надо объяснить отдельно, иначе дальше будет непонятно.

Мост - это не здание.

Здание можно обрушить откуда угодно: выбил несущую стену, и всё пошло. Мост работает иначе: у него есть считаное число мест, через которые идёт вся нагрузка, и всё остальное к делу отношения не имеет.

Опора передаёт нагрузку через опорные части - стальные плиты и катки, на которых лежит ферма.

Опорная часть стоит на подферменной площадке.

Подферменная площадка - это верхние полтора метра опоры.

И если убрать материал под ней, ферма садится, перекос идёт в соседние пролёты, и всё это уходит в воду за четыре секунды.

Двести килограммов в теле опоры не разрушат её.

Двести килограммов, заложенные точно под опорную часть, снимут полтора метра кладки - и этого достаточно.

Вот это и посчитал в мае сорок четвёртого года гауптман Хальм, которому дали чертёж и двое суток.

А теперь я расскажу, что было в нише.

Заряд лежал у правой стены, штабелем.

Восемь ящиков стандартного немецкого образца, деревянных, обитых жестью по углам, уложенных в два ряда по четыре, и сверху накрытых листом толя.

Я приподнял толь.

Трафаретная надпись на боковине верхнего ящика читалась свободно, потому что в нише было сухо: обозначение, вес нетто двадцать пять килограммов, дата снаряжения - четвёртый квартал сорок третьего года.

Восемь ящиков по двадцать пять.

Двести килограммов.

Ровно то, что дал расчёт.

Штабель стоял не на бетоне.

Под ним, в три слоя, была подстелена бумага, и я вытянул из-под угла один лист, чтобы поглядеть.

Это была газета.

Областная, районного формата, на четырёх полосах, и дата в верхнем углу читалась при фонаре без всякого труда.

Шестнадцатое июня тысяча девятьсот сорок шестого года.