Айрин записала каждую монету.

Когда все разошлись по комнатам, Кор-Дум остановился у окна. Ворот рубахи был расстёгнут, и Лекс снова увидел пустое место на шее.

Раньше там лежал фамильный молот.

Теперь — у Грыма.

— Вернёмся, — сказал Лекс.

Кор-Дум не обернулся.

— Не обещай того, срок чего не знаешь.

Лекс помолчал.

— Тогда будем работать так, чтобы суметь вернуться.

— Вот это уже можно обещать.

На следующее утро Клык принёс новый вариант розыскного листа.

Формулировка «предпочтительно живым» теперь была подчёркнута кем-то углём. Рядом чужой рукой стояло: «Вэл’Шан».

— Это его приказ? — спросил Малой.

— Это чья-то приписка, — ответила Айрин раньше остальных. — Не путай.

— Вот именно, — отозвался Клык.

— Правильно. Но слух ходит именно такой.

Малой изучал лист с явным восторгом, который плохо сочетался с содержанием.

— Ты чего улыбаешься? — спросил Шило.

— Тысяча золотых.

— За тебя дадут медяк, если будешь молчать.

— Я когда-нибудь найду такой артефакт, что мир изменится.

— Сначала научись не терять штаны в руинах.

— Я не терял!

— Пока.

Малой упрямо посмотрел на него.

— Я хочу, чтобы меня запомнили.

Шило перестал улыбаться всего на мгновение.

— Для начала сделай так, чтобы помнить тебя было не из-за глупой могилы.

Клык хлопнул ладонью по столу.

— Всё, философы. Работа.

Следующий заказ был настоящим.

Древний насос. Двенадцать серебряных, если заработает. Три — если группа даст только диагностику и список того, что требуется. Материалы оплачиваются отдельно. Срок — три дня. Владельца на месте не будет; доступ даст смотритель склада.

Кор-Дум первым спросил:

— Кто уже лазил внутрь?

— Двое мастеров.

— Что сломали?

— Один говорит — ничего.

— Значит, что-то сломал.

Зураб спросил материал корпуса. Айрин — как подтверждается приёмка. Лекс — есть ли у насоса отдельные накопители и кто гарантирует, что они разряжены.

Клык ответил не на всё.

— Тогда до проверки ничего не включаем, — сказал Лекс.

— Уже боишься?

— Уже учился.

Малой сидел на краю стола и слушал так внимательно, что даже не болтал ногой.

— Можно посмотреть?

Клык хотел отказать.

Лекс опередил:

— Можно. По правилам.

— Каким?

— Если я говорю отойти — отходишь. Если Кор-Дум говорит не трогать — не трогаешь. Если Зураб говорит, что материал ведёт себя не так, сначала спрашиваешь почему. Если Айрин говорит остановиться — тоже слушаешь.

— А если Шило?

— Особенно если я, — сказал Шило. — Потому что я обычно кричу уже поздно.

Малой серьёзно кивнул.

Вечером Айрин снова пересчитала деньги.

— Если новых заказов не будет, меньше двух недель.

— С учётом жилья? — спросил Лекс.

— С едой, жильём и замком. Без лицензии для меня, без новых инструментов и без внезапной болезни.

— Значит, надо работать.

— Надо, — согласилась она. — Но не соглашаться на всё только потому, что сегодня страшно остаться без монет. Плохой договор отнимает свободу медленнее цепи. Поэтому его труднее заметить.

Лекс посмотрел на лист расходов, на новый замок, на копию розыска и на сумку с двадцатью снарядами и двумя гранатами, которые пока оставались нетронутыми.

Клык был полезен, но полезность не делала его другом; высокая награда делала их дорогими, однако дороговизна сама по себе не делала их сильными.

На рассвете Малой принёс хлеб и горячую кашу. Сразу положил рядом бумажку.

— Это в долг. Шнырь сказал записать.

Айрин проверила сумму.

— Молодец.

Малой просиял сильнее, чем если бы ему дали монету.

— Насос сегодня?

— Сегодня, — сказал Лекс.

Он застегнул чехол с винтовкой, но брать её на первый осмотр открыто не собирался. Кор-Дум уже складывал инструменты. Зураб проверял ремень на посохе. Айрин убирала в сумку перевязочный материал и лист с условиями заказа.

Механос за окнами просыпался ударами молотов, свистом пара и руганью грузчиков.

Город не обещал свободы, защиты или справедливости.

Он только назначал цену почти всему.

Но теперь у них была крыша, работа, несколько монет и возможность сказать «нет», если цена окажется слишком высокой.

Где-то среди улиц человек в сером плаще всё ещё пытался понять, в какую дверь исчезла награда размером в тысячу золотых.

А Лекс шёл смотреть насос.

2–4 Нарвиона, 2000 год Эры Синода / 800 год Торговой Эры • Старый Город • несколькими неделями ранее

Наутро после их ухода Грым поставил на стол две миски.

Вторая оказалась перед пустой скамьёй, где обычно садился отец. Грым подержал её за край, будто собирался передвинуть, потом убрал на полку, к остальным. Вчера он успел привыкнуть к тому, что никто не идёт следом по коридору, но к завтраку на одного ещё не приготовился.

Еда, разогретая в маленькой посудине, пахла так же, как прежде. Зураб говорил, что у древнего пайка замечательное свойство: по запаху совершенно нельзя догадаться, чем он собирается разочаровать. Сейчас Грым охотно послушал бы это ещё раз. Даже согласился бы, хотя при Зурабе непременно начал бы спорить.

Он доел, собрал хлебной крошкой остатки с края и вымыл миску. Воду из кувшина лил осторожно, над тазом. Когда рядом жили ещё четверо, это делалось само собой: Айрин замечала потери раньше, чем они успевали превратиться в привычку. Теперь возле умывальника лежала деревянная мерка, а на стене висела первая из трёх пластинок.

Грым прочёл её, хотя помнил почти всё. На пластинке было записано: проверить запас, осмотреть соединения, сравнить отметки; если показание изменилось, сначала отметить, что именно изменилось, и только потом браться за рычаги.

В нижнем углу сохранилась глубокая царапина: Кор-Дум, исправляя торопливую запись сына, так нажал на остриё, словно виноват был металл.

— Да вижу я, — пробормотал Грым.

Голос прозвучал неожиданно громко. За стеной гудела вентиляция; со стороны прохода доносился ровный шум воды. Город вовсе не молчал. Просто теперь в его звуках не было ни кашля Зураба, ни шагов Айрин, ни отцовского недовольства человеком, который снова положил ключ поперёк ящика.

Свой ключ Грым нашёл именно так. Поморщился и убрал в гнездо.

На столе оставались листы, исписанные с одной стороны. Он сложил их чистыми сторонами вверх, прижал обрезком металла и написал на первом: «Первый день после ухода».

Ниже поставил имя. Некоторое время смотрел на пустое место, куда следовало внести утренний осмотр. Хотелось начать с чего-нибудь посущественнее съеденной порции и вымытой посуды, однако вода требовала проверки раньше любого станка.

Он взял инструментальную сумку и пошёл к водному узлу.

* * *

До служебной ниши было недалеко. Дорога проходила мимо закрытого ответвления, пересекала галерею и возвращалась к жилым помещениям с другой стороны. Этим кругом они ходили ещё все вместе; на поворотах остались нанесённые рукой Грыма стрелки. Тогда он рисовал их широкими и кривоватыми, чтобы отец не велел переделывать каждую черту. Теперь две пришлось подновить: в тусклом свете они сливались с пятнами на стене.

У последнего поворота Грым остановился. Отсюда был виден проход, которым ушли остальные.

Никого там быть не могло. Они только начали путь к поверхности, и даже если забыли какую-нибудь мелочь, ради неё не повернули бы назад. Грым всё-таки постоял, прислушиваясь, прежде чем войти в нишу.

Под трубой темнело небольшое мокрое пятно.

Он сразу поднял голову к соединению, на котором они меняли прижим, но то оказалось сухим. Капля висела ниже, у края отводящего желоба. Когда сорвалась, другая собралась почти сразу.

Грым опустился на одно колено, поставил под капель таз и протёр металл ветошью. Вода шла по наружной стороне желоба, огибая загнутую кромку. Сам желоб стоял с перекосом: дальний конец просел, а на нижней скобе блестела свежая полоса там, где металл тёрся о металл.