Такую неисправность не требовалось переводить с языка Древних.

Грым попробовал скобу рукой. Она качнулась. В тесной нише неудобно было подлезать с ключом, и он уже потянулся под желоб, когда локоть задел край таза. Вода плеснула на колено.

— Хорошо начал, мастер.

Он отодвинул сумку из мокрого места и сперва вытер пол. Если поскользнётся здесь один, ругать его будет некому. Эта мысль раздражала сильнее, чем холодная ткань на колене.

Перекрыв знакомый местный отвод, Грым дождался, пока стекут остатки. Основная труба продолжала гудеть; на проверенном указателе ничего не изменилось. Только после этого он подпер желоб деревянным обрезком и снял нижнюю скобу.

Крепёж не сломался. Под прижимной лапкой раскрошилась старая прокладка, от которой осталась тонкая тёмная полоска. Подтянуть сильнее означало продавить край желоба, а затем искать уже другое решение.

В мастерской, в ящике с обрезками, лежала подходящая полоса мягкого металла. Грым помнил её: сам отложил, когда разбирали пригодное после аварии. Отец тогда велел не смешивать целый материал с тем, который побывал в жару, и Грым рассердился — будто он не отличит. Теперь эта отдельная кучка избавила его от долгого поиска.

Он отрезал узкую накладку, загнул по снятой скобе и тщательно снял заусенцы.

Возвращаясь к нише, он невольно ускорил шаг. Хотелось скорее увидеть, как всё встанет на место, а потом уже похвалить себя за первое утро.

Поэтому у желоба он ещё раз приложил накладку насухо. Один край оказался выше другого.

Грым вернулся к верстаку и подогнал накладку заново.

Со второй примерки лапка легла ровно. Грым выбрал слабину, убрал подпорку и проверил уклон по небольшой порции воды из мерки. Вода ушла в отвод, не задержавшись у края. Он открыл подачу лишь немного, обождал, потом довёл рычаг до прежней отметки.

Под желобом оставалось сухо.

Грым прибрал инструмент, вытер скобу и только тогда улыбнулся.

Не древний станок и не оружие, которым можно поразить отца. Но теперь можно было пройти к воде, не ступая в лужу, и не тратить ветошь на каждую новую каплю.

В журнал он внёс место, причину и замену. О расходе металла сначала забыл, вернулся к записи и добавил размер обрезка. Напротив проверки оставил пустое место: вечером предстояло посмотреть, не осела ли скоба под нагрузкой.

Уверенность в том, что сделал хорошо, ещё не означала, что можно туда больше не ходить.

* * *

После воды он обошёл двери.

Створку возле Убежища Грым знал лучше остальных. Она иногда двигалась туже на последних пальцах хода, и прежде он приноровился дожимать её плечом. Кор-Дум запретил: пока есть сила дожать, перекоса будто бы нет, а потом в один прекрасный день выход окажется закрыт.

Сейчас Грым вычистил из нижней направляющей мелкую крошку и только затем проверил ход. Створка дошла до упора без толчка. Для второй проверки он остался со стороны Убежища, где находился ручной рычаг, и поставил сумку так, чтобы ремень не попал под движущийся край.

За следующим поворотом начиналась часть галереи, по которой ходить разрешалось лишь до меловой черты. Дальше оставались тёмные боковые проходы. Один вёл к промышленным помещениям, повреждённым при аварии; другие они ещё толком не осмотрели.

В стене перед чертой светился маленький знак. Грым помнил, что видел его раньше, но не мог вспомнить, был ли свет таким же ровным. Под знаком находилась узкая откидная крышка с выемкой, куда как раз входило остриё его отвёртки.

Открыть и посмотреть было бы делом нескольких мгновений.

Он даже вынул инструмент, потом присел, не касаясь крышки, и поискал на корпусе следы нагрева. Потёков не было. Запаха — тоже. Соседняя панель выглядела целой. Что находилось внутри, эти наблюдения не объясняли.

Грым вспомнил, как после взрыва Лекс несколько раз переспрашивал Айрин, хотя она стояла совсем рядом. Из рукава у него сыпалась пыль, а он всё пытался повернуться к станку. Тогда Грым злился на упрямого человека. Теперь возле маленькой крышки это упрямство оказалось удивительно понятным: неизвестное раздражало, потому что было рядом и поддавалось отвёртке.

Грым заставил себя убрать инструмент обратно в сумку.

Копию светящегося знака пришлось рисовать дважды. В первом наброске две черты слились; по такому рисунку потом и сам ничего не разберёшь. На стене рядом с панелью Грым оставил отдельную метку, чтобы вновь найти нужное место, а в журнале написал: «Назначение не установлено. Не открывал».

Последнее слово ему не понравилось. Похоже на оправдание.

Он подержал остриё над листом и ничего не исправил.

* * *

К вечеру плечи ныли так, словно он весь день работал тяжёлым молотом. Ничего тяжёлого почти не было: дважды сходить за материалом, трижды проверить воду, наклониться к каждой направляющей, перенести ящик, чтобы не цепляться за него в проходе. Однако в конце обычной работы можно было положить молот и уйти ужинать. Здесь вслед за одной мелочью обнаруживалась другая.

Грым уже собирался проверить крепление лампы над верстаком, когда заметил оставленную с утра пустую миску.

После завтрака он не ел.

Айрин обязательно спросила бы, много ли пользы принесёт мастер, у которого дрожат руки. Грым ответил бы, что руки у него не дрожат. Спорить с отсутствующей Айрин было совсем неинтересно, поэтому он достал положенную порцию и сел.

Пищи одному требовалось меньше, но от этого оставленная доля запасов не становилась бесконечной. Он отделил еду на следующий день, остальное убрал обратно, сверившись с записью раздела. В первой строке журнала добавил пропущенный дневной приём. Завтра надо было есть вовремя, а не пытаться за ужином наверстать всё сразу.

Когда он потянулся за кувшином, амулет стукнул о край стола.

Грым вытащил его из-за ворота. Маленький молот лежал на ладони, знакомый до каждой неровности, но непривычный именно здесь. Всю жизнь его можно было увидеть на отцовской груди, когда Кор-Дум склонялся над работой. Иногда сын, ещё совсем маленький, хватал фигурку, и отец накрывал его кулак своей ладонью, чтобы не порвался шнурок.

Теперь шнурок уходил за шею самого Грыма.

Он перевернул молот и провёл ногтем по стёртому краю. Отец снял его без колебаний. Во время прощания Грым запомнил прежде всего это: широкие руки, осторожно протянувшие шнурок над короткой бородой, и почти сердитое внимание к узлу. Уверенности в том, что сыну можно оставить город, хватило на такой простой жест.

Грым не был уверен, что за прошедший день стал достоин его больше, чем вчера. Успел забыть про еду, расплескать воду и дважды подгонял простую накладку. Зато желоб больше не тёк.

Он сунул амулет под рубаху и поднялся проверить скобу в последний раз.

Вернувшись, записал: «Сухо. Смещения нет». Приписал время относительно ужина — другого надёжного счёта для этих обходов пока не завёл — и отложил лист так, чтобы утром сразу его увидеть.

Лампу над верстаком оставил до следующего дня.

* * *

Во вторую ночь его разбудил металлический щелчок.

Грым сел, ещё не понимая, в какой стороне находится дверь. Несколько мгновений ждал, что отец велит лежать, а сам пойдёт посмотреть. Затем нащупал сапоги и с досадой вспомнил, что один из них оставил у другого конца скамьи.

Пока обувался, щелчок повторился. В стене мягко зашумел воздух.

Это была знакомая заслонка. Она двигалась и раньше, просто за чужим храпом и разговором её почти не слышали. Грым вышел к проходу, убедился, что створки стоят на местах, и вернулся к постели. Уснуть сразу не получилось. Он лежал, прислушиваясь к городу, пока не научился ждать следующий звук, а затем сердился на себя за это ожидание.

Утром он перенёс сапоги к изголовью. Рядом положил сумку с теми инструментами, которые требовались чаще всего. Из неё убрал тяжёлые клещи: таскать их на каждый осмотр не было смысла, а в мастерской они всегда оставались под рукой.

На новом листе вместо одной длинной записи появились три короткие: что проверено, что требует возвращения, что нельзя делать одному. Последняя сначала состояла из одной строки про подъём тяжёлых деталей. К обеду Грым добавил работу под незакреплённой створкой. Раньше там держал отец.